— Не спешили бы так, заметили: я бутылку у двери поставил.

Кардель запер дверь. Эмиль отступил в глубь комнаты. Кардель повернулся и долго на него смотрел — долго и оценивающе.

— Такой трюк больше не пройдет, — сказал он, положил ключ на пол и слегка толкнул ногой. Ключ оказался по ту сторону двери.

— Что ж, умрем оба, — неожиданно высокомерно произнес Винге. — Я от жажды, вы от голода.

Кардель нагнулся, вытащил из корзины буханку хлеба и помахал у Винге перед носом.

— Когда придете в себя, вышибу дверь. Заплачу фру Бергман за замок — и всего делов. А сейчас ложитесь и попробуйте уснуть. Силы вам еще понадобятся.

С тоской и ужасом Винге осознал справедливость карделевского прогноза течения болезни. Поначалу-то он был уверен, что пальт либо преувеличивает, либо процесс выздоровления пойдет гораздо быстрее, чем тот накаркал. По уже первый день показал — нет. Не преувеличил пальт. В желудке плескался расплавленный свинец, почти все время он проводил, согнувшись в три погибели над ночным горшком. Его беспрерывно рвало: сначала выпитым квасом, потом горькой от желчи, обжигающей глотку желтой слизью.

А следующий день был еще хуже, хотя, казалось бы, — хуже некуда.

Он был готов на все ради глотка спиртного, просил, унижался — но пальт был непреклонен. Ни мольбы, ни уговоры, ни обещания не помогали. Даже на предложение взятки только ухмыльнулся.

Наступила третья ночь.

Кардель начал жечь лучины. Высекал огнивом искры и ждал. Когда трут, по его мнению, тлел нормально, не выказывал намерений погаснуть, подносил к тлеющей губке лучину, давал ей сгореть до конца и брал следующую. Лучина, догорая, сгибалась в черную дугу, которая почему-то напоминала Винге привидение на кладбище.

Комната постепенно заполнялась то душистой, то невыносимо едкой древесной копотью, и в колеблющемся свете Винге показалось, что по руке его ползет какой-то жук. Он попытался его стряхнуть, но тот, похоже, даже не обратил внимания на грозный замах. Винге откинул с ног одеяла и чуть не закричал от ужаса: ноги его были облеплены червями, мухами и ярко-зелеными жуками. Свет испугал тварей, и они начали окапываться. Там, где они рыли свои норы, кожа пошла пузырями, чуть ли не булькала.

Впервые за все дни он испугался так, что закричал в голос.

Пальт намочил тряпку и приложил ему ко лбу.

— Ты их видишь? — с дрожью в голосе обратился к нему Винге. Впервые на «ты».

— Не знаю, о чем ты, — отплатил той же монетой Кардель. — Чертиков, что ли? Знаю одно: все, что ты видишь, существует только у тебя в голове.

Эмиль зажмурился из всех сил, услышал нарастающую барабанную дробь и не сразу понял, что этот костяной звук издают его собственные зубы.

Лихорадка началась позже. В короткие минуты облегчения, когда его сознание было уже не в состоянии оплакивать бедственное положение внутренних органов, Кардель был тут как тут. С влажной тряпкой или с размоченным в квасе куском хлеба. Винге покорно проглатывал еду, но удержать ни разу не удалось.

— Что вы от меня хотите?

Обращение на «ты» не привилось.

— Вы уже спрашивали раз двадцать.

— Да… знаю. Ответ ваш, извините, запамятовал. Может, на этот раз запомню.

— Мне нужна ваша помощь в деле, которое ни с того ни с сего свалилось мне на голове. Почему-то показалось… да нет, не показалось; уверен: голова у вас такая же светлая, как и у покойного брата. Редко так бывает: лицо такое же, а голова хуже.