Граф с остервенением ударил по стене, смерив меня злым взглядом.

— Твоя жена, дети уже далеко отсюда! — он кивнул в окно. — А эти люди здесь!

—Моя жена и дети дома на Петровке, ехать нам не на чем, а посвящать раньше времени в тайну я не имел никакого права, — сдерживая гнев, ответил я.

— Твоя Жаклин и дочери до сих пор в Москве? — изумился граф Ростопчин.

— Да, они дома, у нас нет транспорта.

Генерал-губернатор тяжело выдохнул, посмотрел на

меня с некоторым сочувствием и мстительным голосом произнес:

— Вот эту твою итальянскую графиню и бросить бы толпе! А я отдал ее Розену. — Он повернулся к полицейскому офицеру: — Где Верещагин?

—Привели. — Голос Волкова дрогнул. — Внизу, должно быть.

Граф вышел на балкон и обратился к собравшимся внизу людям. Я услышал его твердый голос, но слов не разобрал. Испуганный Волков подбежал к окну. С изумлением мы увидели, как толпа присмирела, мужики сняли шапки, гвалт прекратился, а доносившийся гул звучал одобрительно.

Граф Ростопчин вернулся в гостиную и решительными шагами направился к выходу, бросив на ходу:

—Ступайте за мной!

Волков засеменил следом, на ходу увещевая генерал- губернатора:

— Ваше сиятельство, это опасно. Ваше сиятельство, экипаж готов, ждет у заднего входа…

—Идемте вниз! — перебил его граф Ростопчин.

Мы вышли на крыльцо. Толпа надвинулась на нас, граф Ростопчин поднял руку, и люди остановились. Я спустился по ступенькам, встал сбоку и увидел, как с другой стороны полицейские драгуны подвели двух человек, закованных в кандалы. От предчувствия чего-то страшного все внутри у меня похолодело.

— Ребята, — обратился генерал-губернатор к толпе, — вот единственный изменник из всех москвичей! Тот, кто предал Отечество!

Он указал на молодого арестанта в потертом, некогда щегольском лисьем тулупчике. Тот стоял, ссутулившись и понуро свесив голову. Отчего-то внимание мое сосредоточилось на его тонкой, чуть ли не детской шее.

— Это Верещагин! Из-за него погибает Москва! Он предал своего царя и Отечество!

При этих словах молодой человек приподнял голову. Он смотрел снизу вверх на генерал-губернатора, и в глазах его блестела обида. Видно было, что он считал себя невиновным, незаслуженно наказанным, и чувство собственного достоинства еще сохранилось в нем и побуждало его доказывать свою правоту.

—Отдаю его на ваш суд! — громко выкрикнул граф Ростопчин.

Толпа замерла, чтобы в следующее мгновение броситься на несчастную жертву. И во время этой секундной паузы прозвучал голос Верещагина:

—Ваше сиятельство, грех вам будет.

—Руби его! — яростно приказал граф Ростопчин полицейскому офицеру.

Тот явно не предполагал такого оборота и замешкался, с какою-то трусливой надеждой глядя на толпу, словно надеялся, что чернь разорвет несчастного раньше, чем он обнажит оружие.

—Руби! — еще громче закричал граф Ростопчин.

Офицер выхватил палаш и неловко, плашмя ударил

несчастного по голове. По лицу Верещагина полилась кровь, глаза округлились, кажется, от удивления, словно он все еще не верил в происходящее.

Озверевшая чернь навалилась на него. Доносились удары, ругань, несчастный несколько раз вскрикнул. Толпа напирала, каждому хотелось непременно добраться до жертвы.