В какой-то момент вспомнили про второго арестанта, обступили и его. Удивление прокатилось по толпе: вот же, чуть было друг друга не растерзали, а второго предателя упустили из виду.

Тот отступал к стене, с животным ужасом глядя на окровавленную кучу, в которую превратился только что живой человек. Полицейские драгуны попятились, приготовившись отскочить от намеченной жертвы, чтобы самим не стать жертвами человеческого зверства.

И вдруг раздался голос графа Ростопчина:

— Стойте, ребята, стойте! Это француз! Мутон! Давайте отпустим его. Пусть бежит к своим, пусть расскажет, что он видел! Пусть скажет, как мы поступили с единственным предателем!

И толпа остановилась, словно остыла, одобрительные голоса послышались со всех сторон. В это мгновение что-то странное произошло со мною. Мне хотелось вслед за растерзанным купеческим сыном выкрикнуть Федору Васильевичу: «Грех вам! И прощения не будет!» И в то же время я проникся чувством уважения к его силе, к той власти, которую он имел над толпой, и за это чувство мне сделалось стыдно.

По приказу генерал-губернатора кандалы с француза сняли. Он, дрожащий и бледный, прижался к стене, явно не понимая, что происходит.

—Беги, баран, беги! — вдруг сорвалось с моих уст.

В голосе моем звучало отчаяние. Но толпа подхватила мой крик, раздалось улюлюканье, свист.

—Беги, баран, беги!

Наконец-то несчастный мутон понял, что его отпускают, и бросился прочь.

Кто-то из толпы начал вновь пинать уже мертвого Верещагина. А я смотрел на окровавленный труп, и слова графа Ростопчина звучали в моей голове: «Вот эту твою итальянскую графиню и бросить бы толпе! А я отдал ее Розену».

А затем я вспомнил рассказ Ривофиннолли, как Розен и Ланг добросовестно исполнили приказ де Санглена и убили Алину Коссаковскую.

Я отыскал глазами графа Ростопчина — он садился верхом на коня. И тогда я бросился прочь со двора. На выходе я столкнулся с Вячеславом Косынкиным.

—Ну что? — спросил он.

— Вячеслав, беги на Петровку, скажи, чтоб не ждали меня! Уходите из Москвы! Уходите, как придется, а я догоню!

— А ты, ты куда?! — крикнул он.

Я подбежал к полицейскому, сторожившему моего коня.

—Спасибо, братец! — бросил я ему, садясь верхом, и уже на скаку крикнул Косынкину: — Я на Пречистенку! Я должен сам забрать пленницу и отвезти в Петербург!

<style name="321">Глава 31

<style name="MSGothic85pt-1pt">Я потратил уйму времени, чтобы пробиться к Пречистенке. Дорогу перегородили отступавшие воинские части. Солдаты шли с хмурыми лицами. Оглядываясь по сторонам, они избегали открытых взглядов. Чувство вины и стыда охватило всех.

По улицам уже рыскали шайки солдат и казаков, разгоряченных вином. Отбившиеся от своих частей, они не спешили покидать Москву, а готовились к мародерским рейдам.

Одну такую шайку на моих глазах окружил отряд казаков. Командовал ими Барклай-де-Толли. Михаил Богданович держался в седле прямо и с невозмутимым видом отдавал распоряжения. Подчиненные ему казаки отобрали у задержанных бутылки с водкой и наливками и разбили их вдребезги.

Нужно было спешить, но я выжидал, надеясь встретиться взглядом с Барклаем-де-Толли. Сколько раз за последние дни я предавался сожалениям о том, что согласился исполнить поручение его величества! Поручение, которое не сулило ни славы, ни благодарности, вынуждавшее меня обманывать и предавать. Но и генерал Барклай- де-Толли оказался в том же положении. Даже в худшем, чем я.