У перрона останавливается поезд главковерха. Из него высыпает личная охрана Корнилова – туркмены, все в красных халатах и с кривыми саблями в руках. Впрочем, сабли – их не единственное оружие: такие же туркмены вооружены пулеметами «Льюиса».

Из поезда выходит Корнилов.

Толпа взрывается криками. Под ноги главковерху летят цветы, и он шагает – маленький, кривоногий, худой как мальчик, похожий больше не на русского, а на калмыка, с приклеенной к лицу улыбкой, которая ему не свойственна, да щуря свои и без того узкие глаза.

Женщины тянут к нему руки через оцепление, одна – дородная, богато одетая, даже падает на колени, словно перед иконой, и Корнилов шагает к ней, помогает подняться, но дама подниматься не хочет.

– Спасите нас, Лавр Георгиевич! Спасите Россию! Просим вас!

Она тычется к нему в руку мокрым ртом, вытирает слезы о сукно его галифе.

Генералу явно неуютно, он старается отобрать руку у дамы, отстраниться, но та держит намертво. Корнилов пытается идти, но дама висит у него на колене, пока ее силой не отрывает охрана.

– Спасите нас, генерал! Спасите Россию! – кричит она.

И толпа подхватывает этот крик.

Государственное совещание. Кулуары

– Спаситель отечества, надежда России! И это пишет «Новое время», – шипит Керенский раздраженно. – Вы кого это мне подсунули, господа хорошие? Это что у нас за Буонапартэ вырисовался?

Перед ним сидят Некрасов, Филоненко, Савинков и Терещенко. Керенский отшвыривает газету.

– Его цветами встретили, – продолжает Керенский, не скрывая злости. – Он на молебен поехал, как государь. Корону на себя примеряет?

– Александр Федорович, – примирительно говорит Савинков. – Это не Корнилов организовал, это люди его встретили. Любят его люди.

– Когда он ко мне в Зимний два дня назад с пулеметами приехал, – рычит Керенский, – со своими дикарями в халатах? Это тоже народ? Завойко все это организовал! Завойко! Его правая рука!

– Александр Федорович, – Филоненко внешне спокоен, хотя глаза у него настороженные. – А Морозову на коленях тоже Завойко организовал?

Керенский молчит и смотрит на Филоненко, набычившись. Филоненко продолжает:

– Лавр Георгиевич – ваш сторонник. Он слова плохого про вас лично не говорил. Он недоволен тем, что происходит в России, но убежден, что правительству можно и должно помочь.

– Я читал, что он предлагает. Это никогда не пройдет. В такой форме нельзя предлагать навести порядок. Советы такие решения никогда не пропустят.

– Пропустят, – говорит Терещенко. – Уже готовы пропустить. Когда генерал подписал приказ о применении артиллерии против бегущей армии, его одобрили практически все комиссары. Советы, кроме большевистской банды, поддержат любые меры, Александр Федорович.

– Он прав, – добавляет Савинков. – Меньшевики, кадеты и эсеры поддерживают и вас, и Корнилова. И это несмотря на методы, которые Лавр Георгиевич проповедует.

Некрасов молчит. Керенский, переведя дух, подходит к нему.

– А что ты скажешь?

– Я скажу, – отвечает Некрасов, – что в другое время посоветовал бы тебе немедля арестовать этого Наполеона. А сегодня… Сегодня я думаю, что у нас нет другого пути, как вручить ситуацию в руки Корнилова. Но внимательно следить за тем, чтобы эти руки нас не задушили.

– Я думал, вы скажете «не задушили революцию», Никола Виссарионович, – с сарказмом шутит Савинков.