– Я думал, вы скажете «не задушили революцию», Никола Виссарионович, – с сарказмом шутит Савинков.

– Я теперь человек беспартийный, могу говорить, что думаю, – парирует Некрасов. – Не для того мы хотели свергнуть самодержавие, не для того брали ответственность за Россию, чтобы к власти пришли кайзеровские шпионы. Я, Борис Викторович, не меньше вашего пекусь о революции и демократии, но проигрыш в войне и служение интересам чужой страны считаю бесчестьем куда большим, чем применение силы для спасения государственности.

На трибуну поднимается генерал Корнилов. Зал аплодирует, многие встают.

В президиуме члены Временного правительства во главе с Керенским. На лице Александра Федоровича то и дело появляется неприязненное выражение, но он стирает его усилием воли.

– Товарищи! – говорит Корнилов. – Я не обучен красноречию, потому – простите меня! Буду говорить как умею. Сегодня я слышал мольбу о спасении России, обращенную ко мне, и сам молил Бога о спасении Родины. Есть только один путь – прекратить анархию. Это она губительна. И причина ее не только в деятельности большевиков, но и в законодательной деятельности Временного правительства, часть которого сейчас сидит в президиуме.

Зал недовольно гудит. Слышны оскорбительные выкрики. Керенский наливается багровой кровью, словно его должен хватить удар.

– Я обращаюсь к вам, Александр Федорович, и прилюдно повторяю то, что говорил вам в Зимнем два дня назад. Армия разагитирована! Сотни тысяч дезертиров покинули фронт и уклоняются от исполнения своего патриотического долга! Большевистские агитаторы несут в полки свою заразную пропаганду! И вы, вместо того чтобы дать полномочия верным правительству офицерам на наведение порядка в частях, продолжаете способствовать деятельности солдатских комитетов, не давая нам возможности привести армию в чувство. Это преступление против России. Это причина анархии! Генерал Каледин подготовил ряд мер по ликвидации анархических настроений в боевых частях.

Все присутствующие слушают Корнилова с возрастающим вниманием, только Керенский все еще идет красными пятнами и раздраженно крутит в руках карандаш.

На трибуну поднимается атаман Каледин.

Он говорит жестко, ритмично взмахивая правой рукой, словно рубит кого-то шашкой:

– Первое. Армия должна быть вне политики, полное запрещение митингов, собраний с их партийной борьбой и распрями. Второе. Все советы и комитеты должны быть упразднены как в армии, так и в тылу. Третий пункт. Декларация прав солдата должна быть пересмотрена и дополнена декларацией его обязанностей. Четвертое. Дисциплина в армии должна быть поднята и укреплена самыми решительными мерами. Пункт пять. Тыл и фронт – единое целое, обеспечивающее боеспособность армии, и все меры, необходимые для укрепления дисциплины на фронте, должны быть применены и в тылу. И, наконец, шестое. Дисциплинарные права начальствующих лиц должны быть восстановлены, вождям армии должна быть предоставлена полная мощь.

Каждый пункт вызывает аплодисменты в зале.

Савинков говорит на ухо Терещенко:

– Как все правильно говорят… Как мудро! Не было бы только поздно!

Где-то возле пороховых складов. Ночь

Подальше от круга света, отбрасываемого фонарем, останавливается пролетка.

Из нее выходят двое мужчин. Один ненамного моложе сорока, второму же основательно за пятьдесят. Первый – подтянут, собран, худощав, второй – грузен и отдышлив. Оба одеты как рабочий люд.

Оставив коляску, они входят в одноэтажный небогатый дом.

В комнате накурено.

Приехавших ожидают трое мужчин, помимо хозяина дома. Хозяин комично низкоросл, но широк в плечах, и руки у него, как у человекообразной обезьяны, практически касаются пола.