– Ложись! – кричит Антонов-Овсеенко одновременно с Рутенбергом, прячась за фонарный столб.

– Ложись! – кричит уже с земли опытный адмирал Вердеревский.

Часть арестантов и конвойных выполняют команду сразу, падая где стояли. Малентович пробует бежать, но Рутенберг подбивает ему ноги и тот рушится в грязь. С баррикады начинают беспорядочно палить из винтовок. Пули вспарывают темноту над головами лежащих.

Терещенко прижимается к земле. Он лежит в грязной каше из снега, воды и лошадиного навоза. Рядом с ним вжался в лужу Коновалов. Лицо у него в брызгах грязи, глаза безумные.

– Прекратить огонь, – кричит Антонов. – Я – председатель ВРК!

Стрельба затихает.

– А ну, повтори! Кто ты есть? – отвечают с баррикады.

– Председатель Военно-революционного комитета Антонов-Овсеенко!

– А что это за люди с тобой?

– Арестованных министров веду в Петропавловку.

– Временщиков, што ли? – спрашивают с баррикады уже дружелюбнее.

– Их!

– Жаль, не попали! – отзывается тот же голос. – Отставить огонь! Проходи, товарищ Антонов.

– Подъем, господа министры, – весело командует Антонов и вдруг начинает кашлять, закрывая рот краем шарфа. Кашель нехороший, рокочущий, но он быстро с ним справляется. Отходит на шаг, сгребая с парапета мокрый снег, и вытирает руки и подбородок. Снег становится красным.

Он улыбается, обводя окружающих взглядом.

– Ну что смотрите? Чахотки не видели? А ну, подъем, министры-капиталисты! Построились? Все целы? Вот и отлично! Вас ждут уютные камеры и наше большевистское гостеприимство!

Терещенко встает, пытается стряхнуть с костюма и пальто грязь.

Мимо проходит сохранивший щеголеватость, но белый как мел Антонов.

– Неважно выглядите, Терещенко, – говорит он подмигивая. – Где это вы так изгваздались?

Матрос кончает и отходит в сторону, вытирая член пологом кровати.

– Ну, все… – говорит он. – Уебли барыню.

– Шо, – разочарованно говорит солдат. – Сдохла? А я еще ей присунуть хотел!

– А хуй ее знает! – смеется другой солдат. – Ты присунь, если задергается – живая. А нет – тебе-то что? Еби мертвую!

– Тьфу! Креста на тебе нет!

– Дык хватит с нее! Авось не сдохнет!

– Пусть здесь полежит, – ухмыляется матрос и перебрасывает бесчувственное тело через спинку кровати.

– Пошли мужики! Пошли в погреба, винца еще прихватим.

– Так ты ж бутылку заначил! А ну, открывай, жидовская морда!

– Я тебе, блядь, дам жидовскую морду! Хуйло воронежское! Ты видел, как я заначил? Нет, ты видел?

Они выходят.

Маргарит лежит на кровати в разодранной одежде, с разбитым лицом. Простыни под ее бедрами пропитываются кровью.

Конвой вводит арестованных министров и штабных офицеров во двор крепости.

Терещенко, Коновалова, Никитина, Вердеревского, Рутенберга ведут по коридорам каземата, каждого из них заводят в отдельные камеры.

– Терещенко, – говорит заспанный конвоир. – Двенадцатая.

Михаил Иванович шагает в камеру. Дверь за ним захлопывается, с лязгом срабатывает замок.

По пустому коридору бежит юнкер Смоляков. В руках у него тот же кольт. Он неуклюже топает ботиками по паркету, заглядывает во все двери.

Вдруг он останавливается.

На полу перед ним лежат обрывки кружев, недавно бывшие женскими трусиками.