Вдруг он останавливается.

На полу перед ним лежат обрывки кружев, недавно бывшие женскими трусиками. Теперь это окровавленные тряпки.

Смоляков медленно подходит к двери в спальню фрейлин, приоткрывает ее, делает шаг вовнутрь.

Пистолет с грохотом падает на паркет. Смоляков сползает спиной по притолоке и садится на пол. Губы у него дрожат, он с трудом сдерживает рвоту.

В квартире суета. Озираясь на дверь, бегают служанки.

В халате поверх ночной сорочки, в капоте появляется Елизавета Михайловна.

В руках у нее охотничье ружье.

– Что за визг? – спрашивает она. – Что произошло?

– В двери стучат… – объясняет одна из горничных.

– Ну и что?

– Страшно же, Елизавета Михайловна! Всю ночь рядом стреляли! Всю ночь! И пушки стреляли!

– Ну стреляли… – говорит мадам Терещенко. – И что? Кто стучал?

– Мы не открывали!

– Вот это правильно… – кивает Елизавета Михайловна, проверяя есть ли патроны в стволах. – А спросить – спросили?

– Никто к двери не подходил…

– А ну, – приказывает мадам Терещенко, – открывайте!

Сверху раздается детский плач.

– Разбудили ребенка, курицы… Только и делаете, что кудахчете! Двери открывайте, не бойтесь, у меня ружье.

Одна из служанок открывает запоры на дверях особняка и распахивает створку.

В прихожую врывается холодный ветер и снежная крупа.

В дверях никого.

Елизавета Михайловна решительно идет к выходу, не опуская ружья, выглядывает. Лицо ее на секунду вздрагивает – растерянность, ужас, боль, потом снова ледяная маска.

– Быстро сюда! – командует она. – Быстро сюда, клуши! Александра! Звони доктору! Любые деньги – нужен немедленно!

Мадам Терещенко крутит в руках ружье, не зная, что с ним делать. Сует двустволку в руки подбежавшей служанки, а сама с еще одной горничной поднимает Маргарит, без сознания привалившуюся к дверям.

Они заносят Марг. Пальто, которое наброшено на невестку, распахивается, обнажая окровавленный низ живота и покрытые красно-липким загустевшим бедра.

Елизавета Михайловна на миг закусывает нижнюю губу, а потом кричит твердым звонким голосом:

– Александра! Где доктор?!

Снаружи на особняк Терещенко смотрит Смоляков. Он видит, как зажигаются окно за окном, как мелькают за стеклами быстрые тени, а потом уходит в темноту. За плечами у него винтовка.

Гостиная второго этажа.

Доктор закрывает саквояж.

– Денег я с вас, Елизавета Михайловна, не возьму. Глупости не говорите… – мягко говорит он мадам Терещенко.

– Буду должна, – отвечает она. – За мной не станет, Илья Иванович, не сомневайтесь. Вот, чаю выпейте…

– Не откажусь, спасибо.

Доктор садится за стол. Служанка наливает ему чаю.

Елизавета Михайловна сидит напротив него с ровной как доска спиной, одетая в темно-серое платье под горло.

– Скажите, насколько все плохо?

– Особо хорошего сказать не могу, – разводит руками врач. – Большая кровопотеря. Разрывы. Возможна инфекция. Переохлаждение. Психическая травма неизбежна. Я сделал все, что мог, Елизавета Михайловна, – зашил, промыл, прижег. Остальное в руках Божьих…

Мадам Терещенко крестится.

– Надеюсь, что Он поможет. А что еще можем сделать мы?

– Ждать, как минимум два дня. Если инфекция ее не убьет, то она жить будет.

– Рожать сможет?

– Сомнительно.