За Псковом поезд притормаживает. За окнами небольшой полустанок в лесу, в штабной вагон подсаживаются несколько казачьих офицеров. В коридоре шум голосов.

Керенский выходит послушать разговор.

– Зимний охраняют большевистские караулы, – рассказывает сотник, только что севший в поезд. – Город под их контролем – мосты, Петропавловка, Арсенал. Все министры сидят в Петропавловке, к ним никого не пускают…

– Никого не расстреляли? – спрашивает один из офицеров.

– Вроде, никого… Охрану в Зимнем побили. Много юнкеров полегло, мальчишек совсем, инвалидов, кто первый этаж держал, постреляли. Женщин из ударного снасильничали… В общем, война… Сейчас они стараются училища блокировать, там многие против большевиков.

– И что в гарнизонах? – спрашивает Краснов.

– По-разному, товарищ генерал… Народ не знает, что ему делать, кого защищать. Большевиков вроде немецкими шпионами называли, а они рассказывают, что теперь каждому землю дадут…

– И верят…

– Кто-то верит, – говорит сотник. – Разброд, товарищ генерал. Люди в революциях не понимают. Кто прав, кто виноват – им побоку. Кто землю даст – тот и хороший. Сейчас куда их подтолкнуть, туда и покатятся.

– Скажи-ка, братец, – говорит Керенский сотнику, – а ты точно знаешь, что никто из Временного правительства не пострадал?

Сотник смотрит на Керенского, и лицо у него становится каменным.

– Точно знаю, что никто не пострадал.

– Спасибо, поручик! – в голосе Керенского слезы.

Он шагает вперед и протягивает сотнику руку.

Тот вытягивается в струнку, но руки не подает.

– Поручик, – говорит Керенский. – Я подаю вам руку!

– Виноват, товарищ Верховный Главнокомандующий, я вам руки подать не могу. Я – корниловец.

Керенский краснеет, резко разворачивается и скрывается в своем купе.

Поезд стоит на вокзале. Идет выгрузка.

По перрону шагает генерал Краснов. Рядом с ним Керенский и офицеры.

– В Петрограде 200 тысяч гарнизона, – говорит Краснов Керенскому. – Штурмовать город с нашими силами – все равно, что сдаться врагу. У меня пять сотен бойцов, шестнадцать конных орудий и восемь пулеметов – это дурная шутка, а не карательный отряд. Нам нужны сутки, Александр Федорович. Я не пошевелюсь, пока не буду понимать, как действовать дальше… Ждем подхода основных сил. И не спорьте со мной! Поберегите нервы – ваше красноречие и авторитет понадобятся нам в Петрограде…

В штабную комнату входит Станкевич.

– Слава Богу, – говорит Полковников с облегчением. – Вам удалось, Владимир Бенедиктович?

Члены центрального бюро комитета – Брудерер, Гоц и остальные – жмут прибывшему руку. Чувствуется, что Станкевича ждали.

– Не просто удалось, товарищи! – Станкевич весел, в приподнятом настроении. – Все складывается как нельзя лучше! Царскосельский гарнизон частично сдался генералу Краснову, частично разоружен силой. План восстания согласован с Петром Николаевичем и Александром Федоровичем. В разработке плана принимал участие товарищ Савинков. Наша задача – ударить в тыл большевикам в тот момент, как отряды генерала Краснова войдут в Петроград. Генерал начнет наступление в понедельник, 30 октября, с утра. Естественно, прошу, чтобы эта информация дальше нашего узкого круга не выходила.

– Воззвания Комитета Спасения напечатаны, – подключается Гоц. – Приказы подписаны.