Звонит телефон.

Троцкий, спящий на диване, вскакивает, ищет на столе пенсне и снимает трубку аппарата.

– Лев Давидович! – голос в трубке громкий и бодрый, хотя на настенных часах почти четыре утра. – Это Антонов. У нас тут юнкера взбунтовались. Мне с Большой Морской позвонили, телефонистов штурмом берут. Сейчас связь исчезнет. Захвачен Михайловский манеж, там взяли броневые машины. В Инженерном замке у них организован штаб.

– Сколько бронемашин захвачено?

– Пять. Но с боезапасом.

– Кто руководит юнкерами?

– В училищах у них свои командиры. А в Инженерном засел Полковников.

– Вы же понимаете, – говорит Троцкий, отхлебывая из стакана давно остывшие остатки чая и морщась от горечи, – что это восстание – не просто так? Это означает, что сегодня с утра нам надо ждать в гости Краснова.

– Ну так его Дыбенко с балтийцами заждался. Хотя по моим сведениям, Лев Давидович, войска Краснова расположения не покидали, стоят как и стояли – в Царском Селе.

– Восстание должно быть подавлено вне зависимости от того, выступит им на помощь Краснов или нет. Причем с максимальной жестокостью. Мы должны показать, что происходит с теми, кто пытается покуситься на советскую власть.

– Это понятно, товарищ Троцкий. Мы с товарищем Муравьевым времени не теряем – наши отряды уже окружили Инженерный замок. Думаю, к утру…

Он замолкает на полуслове.

– Алло! – говорит Троцкий в замолчавшую трубку. – Алло!

– Лев Давидович, – заглядывает в кабинет помощник. – Связи нет.

– Срочно доложите Владимиру Ильичу – в Петрограде началось восстание юнкеров. Пусть не волнуется, сегодня мы его и закончим.

Неподалеку от училища останавливается авто. Из него выходят двое военных.

Один из военных – подполковник Муравьев.

Сразу за машиной Муравьева из темноты выныривают грузовики с красноармейцами и солдатами, их больше десятка. Подкатывают, стреляя выхлопом, два броневика.

Полковник достает из кармана шинели белый платок, берет из рук у ближайшего красноармейца винтовку и привязывает платок к штыку.

– Михаил Артемиевич! – пытается остановить его второй военный.

– Руководите выгрузкой, поручик… Я уж как-то сам!

Он поднимает винтовку, чтобы был виден импровизированный белый флаг и выходит на освещенную часть улицы. Останавливается, ждет. Со стороны входа в училище раздается крик: «Не стрелять!»

Муравьев идет к главному входу.

Возле дверей его встречает полковник Куропаткин.

– Здравствуйте полковник, – говорит Муравьев.

– Доброе утро, Михаил Артемиевич.

– Я бы не назвал его добрым.

– Не стану спорить.

– Николай Николаевич, я предлагаю вам сдаться.

– Вот так вот сразу?

– Вот так вот сразу. Разоружите юнкеров, выведите их наружу. Я не могу обещать вам как заговорщику свободу, но ребята не пострадают.

– Вы быстро сделали карьеру у большевиков, Муравьев, – говорит Куропаткин. – И двух дней не прошло, а вы уже в командирах. Удачно сменили масть. Вы же эсер?

– Керенский тоже эсер, – отвечает Муравьев. – И именно поэтому я теперь с большевиками. Они люди действия. Не отвлекайтесь, полковник. Я не буду ходить парламентером дважды. На ваше осуждение мне плевать, у меня свое понимание блага для России. Ни Керенский, ни Краснов Россию не спасут. А вы можете спасти молодые жизни. Решайте, Куропаткин.