Я поднял с пола список.

— Пропавшие без вести. Целая куча, мать твою. И это только с начала семьдесят третьего, — сказал Олдман. — Согласен, они все немного старше. Но не старше пятнадцати на момент исчезновения.

— Простите, — пробормотал я, протягивая ему бумагу.

— Оставь себе. Напиши о них какую-нибудь статью, мать твою.

На столе зазвенел телефон, загорелась лампочка. Олдман вздохнул и подтолкнул ко мне одну из чашек:

— Допивай, а то остынет.

Я сделал, как мне велели, взял чашку и проглотил чай одним длинным холодным глотком.

— Если честно, сынок, я не терплю газеты с их враньем. Но у тебя такая работа…

Эдвард Данфорд, криминальный спецкорреспондент по Северной Англии, обрел равновесие и второе дыхание:

— Я не думаю, что вы найдете тело.

Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман улыбнулся. Я опустил глаза на дно своей пустой чашки.

Олдман встал, рассмеявшись:

— По заварке нагадал, что ли?

Я поставил чашку и блюдце на стол, свернул лист со списком имен.

Телефон зазвонил снова. Олдман подошел к двери, открыл ее.

— Ты копайся сам, а я — сам.

Я стоял, чувствуя слабость в ногах и желудке.

— Спасибо, что уделили мне время.

На пороге он крепко схватил меня за плечо.

— Знаешь, Бисмарк как-то сказал, что журналист — это человек, пропустивший свое призвание в жизни. Может, тебе надо было стать полицейским, Данстон.

— Спасибо, — ответил я собравшись с духом, думая: тогда бы здесь стоял хотя бы один полицейский. Олдман внезапно усилил хватку, словно читая мои мысли.

— А мы с тобой, сынок, раньше нигде не встречались?

— Было дело, — сказал я, освободив наконец плечо.

На столе снова зазвонил и замигал телефон — долго и настойчиво.

— Ни слова, — сказал Олдман, провожая меня из кабинета. — Ни единого слова, мать твою.

— Они ему крылья отрубили на фиг. Бедняга лебедь типа был еще жив, — сказал Джилман из «Манчестер ивнинг ньюс», улыбнувшись мне, когда я вошел в зал на первом этаже и сел.

— Да ты шутишь, мать твою! — Сидевший сзади нас Том из Брэдфорда подался вперед.

— Серьезно. Отрезали крылья начисто и оставили беднягу подыхать.

— Ни хрена себе, — присвистнул Том из Брэдфорда.

Я оглядел конференц-зал, у меня снова возникли ассоциации с боксерским поединком, но на этот раз тут не было ни радио, ни телевизионщиков. Жаркие софиты были выключены. Вход свободный.

Собрались одни газетчики.

Я почувствовал толчок под ребро. Опять Джилман.

— Ну, как вчера все было?

— Да ты знаешь…

— Да, бля.

Я посмотрел на отцовские часы, подумав о Генри Купере и Дейве, муже моей тети Энн, который был похож на Генри, и о том, что Дейва вчера с нами не было, а еще — о чудном запахе брюта.

— Видал статью, которую Барри написал про этого ребенка из Дюйсбери? — Том из Брэдфорда дохнул перегаром мне в ухо. Надеюсь, что от меня не так ужасно воняет.

Ушки на макушке:

— Про какого ребенка?

— Про ребенка-урода? — заржал Джилман.

— Да нет, про ту девчонку, которая в Оксфорд поступила. В восемь лет типа.

— Ну да, — засмеялся я.

— Похоже, умница та еще.

— Барри говорит, ее папаша еще хлеще. — Я смеюсь, и все смеются вместе со мною.