Я смотрела на мир, чужими глазами, словно через старый кинопроектор, в черно-белых тонах, и когда я замечала, как проскальзывают яркие тона, мое сердце беспокойно вздрагивало.

Рэн почти не беспокоил меня, кроме тех моментов, когда пытался заставить меня поесть. В остальное время он сидел, углубившись в книги, но даже тогда мне казалось, что он наблюдает за мной. Мне было страшно и неловко. Но страх был, конечно, сильнее. Я все думала о том, что случится, если я просто уйду из дома, и причиню кому-нибудь зло.

Я попаду в Ад? А с теми людьми что случится? Что произойдет с остальным миром?

Интересно, что чувствует человек, когда умирает? И, что буду чувствовать я?

Я не сомневалась в том, что умру. Это даже оказалось каким-то облегчением для меня — больше не нужно прятаться и пытаться побороть себя. Потому что, это ведь я! Как можно выбросить часть себя, словно ненужный хлам?

Я знала, что умру, и я знала, что даже если бы этого не случилось — этой крови, отравления, ловушек, я бы все равно когда-нибудь стала чудовищем. Я бы не смогла прятаться всю жизнь, и кто-нибудь в итоге меня бы выследил, поэтому это ничего. Моя смерть — это ничего.

Интересно, куда я попаду после смерти, в Рай или Ад?

Я не могла спросить у Рэна, потому что тогда он разозлится. Я чувствую напряжение, исходящее от него, когда он сидит напротив двери, в старом кресле, с книгой, в ожидании моего срыва.

Приходилось притворяться, что мне не больно.

Я не хотела последние свои дни на земле провести, причиняя боль другим людям, а в последнее время, Рэн занимает в моей жизни далеко не последнее место.

Вечером в четверг, то есть, на четвертый день моих мучений, он с беспристрастным видом произнес:

— Осталось девять дней, ты должна продержаться.

— Да, — отозвалась я, чужим голосом. Боль в моей голове сосредоточилась посредине лба, разливаясь струями к вискам. Я усиленно пыталась делать вид, что мне вовсе не больно, но я уверена, Рэн итак все знал.

Он обошел кровать, и присел рядом с таким лицом, словно хотел мне что-то сказать, однако не мог найти слов, и это нервировало меня. Я хотела, чтобы он был прежним со мной. Мне не нужны привилегии сейчас.

— Ты что-то хотел сказать? — спросила я, глядя на парня слезящимися от света глазами. Он до конца задернул штору, от чего комната погрузилась в приятный для меня полумрак. — Спасибо.

— Ты знаешь, что я замечательный, правильно? — невпопад спросил Рэн.

— Что? — Я фыркнула, и рассмеялась хриплым смехом. — Кто тебе такое сказал?

— Одна девушка в магазине, — озадачился Рэн, явно не поняв, с чего я над ним смеюсь. Я почала головой:

— Ты точно… странный…

— Знаешь, в чем странность людей?

— В чем? — спросила я, удивляясь, как он повернул разговор на эту тему. Чувствую, в итоге мы приблизимся ко мне.

— Люди часто сдаются, даже не начав действовать, — протянул Рэн, с задумчивым видом глядя на меня. Я подозрительно прищурилась:

— К чему ты клонишь?

— Я говорю, что это несправедливо. Почему одни люди кажутся такими слабыми, но сильными внутри, а некоторые, как ты, решили сдаться, несмотря на то, что рядом есть кто-то, кто постоянно твердит, о том, что все получится?

— Ты говоришь о себе? Ты — тот, кто твердит что все получится? — мрачно спросила я. Рэн действительно сделал то, что я и предположила — он перевел разговор на меня.

— Я говорю о нас. О людях, и о нас, ангелах. Мы никогда не сдаемся, как бы не было сложно. Я говорю это для того, чтобы ты прекратила распускать вокруг себя отрицательную энергию, а то мои крылья скоро почернеют.