— В день, когда по дате бумагу подписывали, кто в комнате был? — уточнил я.

Она нахмурилась, вспоминая.

— Я сперва там была. Потом приказчик кузнецовский, Егорка, меня вывел. Сказал, мужчины о деле говорить станут. Я пошла за водой, потом обратно, а дверь прикрыта. Через малое время Кузнецов выходит и говорит: всё, Прасковья Андреевна, Иван Трофимович в себя пришёл, своё слово сказал, и теперь я лавку на себя приму, как было между нами условлено. Я-то думала, он проститься пришёл с муженьком, а оно вон оно как…

— Муж после того что-нибудь говорил про бумагу?

— Да где ж. Он ещё с утра совсем поплыл. Я только руку ему трогала — холодная была.

Я потянул к себе журнал, нашёл чистую строку и записал: «От Прасковьи Андреевны Ведерниковой принято прошение по спору о лавке и товаре после смерти мужа её, Ивана Трофимовича Ведерникова. Приложены: расписка, выписка из торговой книги, свидетельство, прочее». Поставил дату. Рука чужого тела сперва пошла неровно, потом выправилась. Я перевязал свёрток заново, приложил к нему клочок бумаги с короткой пометой и положил поверх журнала. Прасковья Андреевна следила за моими руками молча.

— Что вы делаете? — спросила она наконец.

— Ваше дело в ход пускаю, — ответил я.

Она смотрела на меня так, будто я заговорил по-китайски.

— А толк? Павел Ефимович же…

— Толк будет, — мягко перебил я. — Коли доктор подтвердит, в каком виде ваш муж лежал в день подписи. И батюшка. И аптека, ежели там записано, что за лекарство брали.

На слове «доктор» она подалась вперёд.

— Вы думаете, это поможет?

— Думаю, это лучше, чем слёзы лить, — сказал я. — Ежели покойный в тот день не понимал, что ему подсовывают, всё остальное ляжет уже не так криво.

Вдова долго смотрела на меня. Потом кивнула, замялась.

— Николай Степанович человек строгий, — проговорила она. — Только честный. Ежели видел, скажет. И батюшка скажет. Он Ивана Трофимовича исповедовал.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Вы пока ступайте домой. В лавке глядите за книгами и за кладовой. Коли товар к вечеру тронут, запомните, кто вывозил и куда. Имя мальчишки аптечного помните?

— Федька, кажется. Рыжий такой. Лет двенадцать.

Я кивнул, дописал и это.

Она поднялась. Уже у двери остановилась и обернулась.

— А как вас звать?

Вопрос вышел простой, а ударил глубоко. Аркашка Голенев. Чужое имя ещё воспринималось во мне плохо, будто новый сапог на ноге. Хотя и было созвучно моему.

— Аркадий, — представился я. — Ступайте, Прасковья Андреевна. И ждите.

Глава 4

Когда дверь за ней закрылась, я ещё раз пробежал глазами запись. Теперь след уже остался. Для вдовы это могло стать спасением, для конторы — заработком, а для меня — первым настоящим входом в дело.

В коридоре раздались шаги. Ровные, быстрые. Дверь открылась, и в комнату вошёл Александр Сергеевич.

Он сперва окинул взглядом стол, разбросанные бумаги, перевёрнутый табурет, журнал, раскрытый не на том месте, где ему следовало лежать, и только потом посмотрел на меня.

— Опять Павел Ефимыч дурь срывал? — спросил он сухо.

Я пожал плечами и потянул к себе свёрток вдовы, будто просто освобождал край стола. Александр Сергеевич заметил это движение сразу, подошёл ближе и коснулся пальцем строки в журнале.

— Хм. Кто дело принял?

— Я записал, — ответил я. — Бумаги вдовы Ведерниковой.