Александр открыл свёрток и быстро перебрал листы. На меня он пока не смотрел. Глаза у него шли по бумагам споро, привычно. Расписка. Выписка из книги. Показание приказчика. Свидетельство. Прошение.

— Кузнецов… — проговорил он негромко. — Вчера я этой вдове уже отказал, Аркашка. Видать, не поняла.

Я промолчал.

Он перевернул расписку, задержался на дате, потом на выписке о смерти.

— Завтра опись, — сказал он уже себе. — Денег вперёд у неё нет. У того расписка, книга, приказчик и купеческий свидетель. Дело скверное. Не знаю, на кой-чёрт Павел Ефимович велел его в ход пустить.

Тут он увидел мой листок. Взял, пробежал глазами и поднял на меня взгляд.

— Это кто писал?

— Я.

— С чего ты взялся тут умничать?

— Вдова сказала, вот я и записал, Александр Сергеич.

Он кивнул, ещё раз взглянул на мои каракули и чуть поджал губу.

— Ежели Лебедев в записной книжке отметил жар и помрачение, ход тут может быть, — сказал он. — Ежели батюшка подтвердит, ещё лучше.

Александр въехал сразу. Куда быстрее Павлика. Я даже уже решил, что он возьмётся, но Александр лишь положил листок на стол и отступил на шаг.

— Только всё это пустые разговоры, голубчик, — продолжил он ровно. — Против Кузнецова в такую пору идти — себе шею ломать. Контора и так нынче по уши. Ты зря бумагу марал, Аркашка — заниматься этим делом никто не будет.

В этот момент в передней хлопнула дверь, и в комнату вернулся Павел Ефимыч. В одной руке шляпа, в другой сапоги. Крепкие, разношенные, на толстой подошве. Он огляделся, убеждаясь, что вдова ушла. Увидев Александра Сергеевича у стола, мигом собрал лицо в деловую мину и бросил сапоги мне под ноги.

— На. Чтоб бегалось, — сказал он. — И помни, за что.

Я промолчал. Павел тут же повернулся к Александру Сергеевичу и увидел, что тот всё ещё стоит у бумаг вдовы.

— А, это она. Всё-таки оставила своё мёртвое хозяйство? Мне нынче не до неё. У меня жалоба на руках, и там дело живое. Я уже понял, где брать канцелярию, Александр Сергеевич. Надо сводить даты приобщения и давить на разрыв.

Павлик произнёс это с таким видом, будто собственным умом дошёл до механики.

Александр Сергеевич закрыл свёрток и отодвинул его к краю.

— И мне не до неё, — сказал он. — С таким мешком на шею хоть сейчас в реку.

Павел усмехнулся.

— Вот и я о том же. Там тебе и книга, и расписка, и Кузнецов. До описи ночь. Хоть сам Сенат сюда сажай, не вытащит.

— Стало быть, оставим, — сказал Александр Сергеевич.

— Пускай полежит, — подхватил Павел. — До лучших времён.

Они уже почти закрыли тему, когда в коридоре раздались тяжёлые быстрые шаги, и в комнату вошёл Сергей Аполлонович. Он был хмурее прежнего. Перчатки стягивал на ходу, с раздражением, которого раньше на лице не было.

Окинул комнату одним взглядом: Павел у стола, Александр в стороне, я, сапоги на полу, журнал раскрыт.

— Что у вас тут теперь? — спросил он.

Павел заговорил первым, почти бодро:

— Сергей Аполлонович, я уже разобрал утреннее дело. Готовлю жалобу. А это так, вдова Ведерникова. Бумаги оставила. Дело там дюже дурное: господин Кузнецов завязан…

Сергей Аполлонович глянул на него без всякого удовольствия.

— Жалоба — это после, — сказал он. — Сначала мне скажите, чем контора будет жить завтра.

Павел замолчал.

Хозяин подошёл к столу, увидел запись в журнале и задержал палец на строке.