Изменить размер шрифта - +
 — Не заметил. Он сначала в щель в заборе залез, да еще шустро так, я думал даже, что все, утек. Но он потом обратно вылез, а поверх его одежды — рыбацкая хламида, только вся рваная. И дальше пошел. Зашел в один дом возле самого берега и не выходил больше до вечернего звона. А я тогда сразу сюды.

— Сможешь показать тот дом? — спросил я.

— Отчего не смочь? — пожал плечами Гришка. — Он на отшибе, прямо на берегу.

Я кивнул, выудил из кармана трехкопеечную монету. И вложил Гришке в руку.

— Ого, ему так алтын! — возмутился Сенька. — Ему, значит, без второго слова веришь!

— Давай теперь ты рассказывай, — повернулся я к Сеньке. — Покрутился возле лавки? Порасспросил?

Излагал Сенька бестолково, перескакивал с пятого на десятое, сбивался на отвлеченных каких-то людей и слухи про них, приходилось его одергивать и возвращать к повествованию о дне смерти купца Ведерникова, и что кто видел. Четко Сенька проговорил про два визита доктора и про Митьку аптечного, который заполошенный на закате уже примчался. На него соседская тетка ругалась, что он сначала к ним в калитку сунулся, собака залаяла, младенца разбудила. Четко локализовать визит Кузнецова по его словам вышло условно. И не очень выигрышно. Кузнецов с приказчиком прибыли после первого визита доктора, где-то через четверть часа.

«Вот тут слабое место, — отметил я. — Раз Кузнецов пришел после визита доктора, то его сторона, и сам доктор, может давить на то, что первый прием лекарств как раз сработал, Ведерников пришел в здравый рассудок и отписал лавку Кузнецову».

— Нотариус был с ними? — уточнил я.

Сенька сначала открыл рот, но тут Федька ткнул его в бок и тот прикусил язык.

— Про то не знаю, — мотнул он головой. — А, там же еще драка была!

— Да что ты врешь опять⁈ — взвился Федька.

— Вот те крест, не вру! — Сенька вытаращил глаза. — Это уже ввечеру было. Там один лавочник соседский, косой такой, услышал говор про Ведерникова и говорит: «Да я его сам лично в тот день видел! Он на крыльцо выходил!» А ему тогда дворник говорит: «Да что ты брешешь, Потапыч⁈» А тот, косой, тогда: «Ничего я не брешу! Мы с ним аккурат в тот день договаривались насчет товара!» И тогда купчиха со второго ряда закричала, что не было такого. А, нет, тот Косой еще сначала сказал, что Ведерников был ему три рубля серебром должен, и он напомнил. И только тогда купчиха та заорала, что он брешет, отродясь Ведерников не стал бы у этого косого занимать.

— А подрался-то кто? — спросил Федька.

— Да косой этот, говорю же! — всплеснул руками Сенька. И в тесноте съездил Гришке по уху. Тот забурчал, толкнул Сеньку, тот чуть не свалился, но, опять же, усидел на месте, потому что тесно было.

— Тихо, — шикнул я. — Сенька, продолжай.

— Так и то, — снова заговорил Сенька. — В общем, косой этот всем говорил, что видел, что Ведерников выходил на крыльцо в полдень.

— До визита доктора? — уточнил я.

— Да почем я знаю, до это было или апосля? — пожал плечами Сенька. — Дворник его метлой тогда отоварил, и враль больше уже не возгудал.

— Уверен, что враль? — спросил я.

— А что я вралей не знаю? — криво усмехнулся Сенька. — Он вот эдак вот рот скашивал, будто лягуха в банке. И зырк-зырк глазами по сторонам. Да не толкай ты меня, Федька! Я верно говорю, враль он был. Как услышал, что про Ведерникова разговаривают, шасть сюда же.

Быстрый переход