И получить их я мог, не выходя из конторы.

Дело за малым — разговорить Павла…

Громкий голос Сергея Аполлоновича я услышал еще до того, как вошел в контору.

— … молчите, Павел Ефимович? — грозно вопрошал он. — Что это, я вас спрашиваю⁈

— Сергей Аполлонович, я могу все объяснить… — проблеял Павел Ефимович.

— Потрудитесь, пожалуйста! — язвительно бросил Сергей Аполлонович. — Так почему же мое утро ни свет, ни заря началось с судебного пристава, вручившего мне предписание на оплату судебных издержек на сумму… тринадцать рублей, двадцать три копейки?

— Эта жалоба… — Павел споткнулся. — Я думал… Мне казалось…

— Ах, вам казалось⁈ — прорычал Сергей Аполлонович. — По тому делу, что вы в окружном суде проиграли, расходы никак не должны были упасть на нашу контору. А теперь? Мне сейчас в словесный суд идти, как я в глаза там всем смотреть буду, когда мой помощник трижды подал жалобу с кляксами, а потом еще и скандал в приемной учинил⁈ Немыслимо! Полы драить вас отправлю, Павел Ефимович, раз документы должным образом оформлять не умеете! Аркашку, вон, вместо тебя в суд отправлю…

Я стоял на пороге, слушая весь этот разговор. Получается, Павел Ефимович окончательно запорол то единственное дело, которым он прикрывался все это время, изображая занятость выше головы?

Сергей Аполлонович захлопнул крышку своей конторки, схватил с вешалки пальто и стремительно вышел. Меня только ветром обдало.

Павел Ефимович сидел, скрючившись, красный, как рак. В мою сторону он даже не смотрел. Через входную дверь неслышной тенью просочился наш писарь, бочком пробрался на свое место и зашелестел бумагами.

— Опять на вас все свесили, Павел Ефимович? — изобразив искреннее сочувствие, проговорил я.

— Ой, да ты хоть помолчи, Аркашка! — отмахнулся Павел. — Все из-за тебя вообще! Наслушался твоих бредней с жалобой этой…

— Я восхищаюсь вашей выдержкой, Павел Ефимович, — сказал я. — Вы так благородно держались.

— Аркаша, а что ты какой сладкий сегодня? — тут же насторожился Павел Ефимович. — Тебе что надо от меня?

— Просто… — я сделал вид, что смутился. — Услышал, как Сергей Аполлонович ругается еще со двора… Несправедливо он к вам придирается, вот что. Когда похвалить надо, будто не замечает, а как кричать — так вот он. Не ценит вашего таланта.

Лесть — очень грубый инструмент. Ни один мало-мальски думающий человек на нее не поведется. К счастью, Павел к таковым не относился.

— Ты так думаешь? — сказал он, распрямив спину.

— Конечно, — горячо заверил его я. — Когда Сергей Аполлонович кричит, мне провалиться сквозь землю от страха хочется. А вы вели себя, как… как будто наследный принц. Знаете что, Павел Ефимович? — я понизил голос. — Думаю, Сергей Аполлонович к вам придирается, потому что боится, что его время проходит, и скоро ему придется уступить всю славу вам. Возраст никого не щадит.

— Надо же, а ты соображаешь, оказывается! — на лице Павла расплылась самодовольная улыбка.

«Сказать ему, что я на него равняюсь, или пока рано?» — подумал я.

— А почему ты думаешь, что именно я, а не Александр Сергеевич? — хитро прищурившись, спросил он.

— Так ему сколько лет уже? — прошептал я и хитро подмигнул. — А он все в помощниках ходит. Значит у него или амбиций, или способностей не хватает.