|
Успокоившись немного, Дагобер смог взглянуть на вещи несколько более хладнокровно и пришел к такому разумному выводу: «Кроме моей жены, никто не может открыть мне эту непостижимую тайну… я не хочу её тиранить или убивать… Значит, надо найти возможность заставить её говорить, а для этого необходимо сдержаться». Солдат сел; он указал на другой стул жене, все ещё продолжавшей оставаться на коленях, и сказал ей: — Сядь! Франсуаза послушно поднялась и села. — Слушай, жена, — начал Дагобер отрывистым, взволнованным голосом, причем в повышении и понижении его тона чувствовалось, какое жгучее нетерпение приходилось старику сдерживать, — ты должна же понять, что так остаться не может… Ты знаешь, что бить я тебя не могу… Сейчас я вспылил, не выдержал… Но прости меня за этот невольный порыв… Больше ничего подобного не повторится… будь уверена. Но, посуди сама, должен же я знать, где девочки… Ведь они мне поручены матерью… Неужели я затем вез их из Сибири, чтобы услыхать от тебя: «Не спрашивай… я не могу тебе открыть, что с ними сталось!» Согласись, что это не объяснение! Ну, вдруг, сейчас войдет маршал Симон и спросит меня: «Где мои дети, Дагобер?»… Что я ему отвечу? Видишь… я теперь спокоен… Но поставь себя на мое место… Ну, что я ему отвечу?.. А?.. Да говори же!.. Ну… говори! — Увы, друг мой!.. — Эх! — сказал солдат, вытирая лоб, на котором жилы вздулись, точно готовые лопнуть. — Не до вздохов теперь! Что же я должен буду отвечать маршалу? — Обвиняй меня… я все перенесу… — Что же ты ответишь? — Я ему скажу, что ты поручил мне его дочерей, ушел по делу, а возвратившись не нашел их дома и что я не могла ответить, где они!.. — Вот как! И, ты думаешь, маршал этим удовольствуется? — спросил солдат, руки которого, лежавшие на коленях, начали судорожно сжиматься в кулаки. — К несчастью, больше я не могу ему сообщить ничего… ни тебе… ни ему… хоть вы меня убейте! Дагобер вскочил со стула. В ответе Франсуазы звучала все та же кроткая и непоколебимая решимость. Старик окончательно потерял терпение и, боясь дать волю своему гневу, так как это не повело бы ни к чему, бросился к окну, раскрыл его и выставил голову, чтобы немножко освежиться. Холод его успокоил, и он снова через несколько минут вернулся к жене и сел подле нее. Франсуаза, вся в слезах, с отчаянием устремила взоры на распятие, думая, что и ей выпало теперь нести тяжелый крест. Дагобер продолжал: — Насколько я могу судить по твоему тону, их здоровью ничто не угрожает? Ничего с ними не случилось? — О, нет! На это я могу ответить; они, слава Богу, совершенно gdnpnb{… — Они одни ушли? — Не спрашивай… я не могу отвечать… — Увел их кто-нибудь? — Оставь, мой друг, свои расспросы… я не могу… — Вернутся они сюда? — Не знаю… Дагобер снова вскочил со стула и, снова сделав несколько шагов, овладел собой и вернулся к жене. |
