|
Как ни была она ослеплена набожностью, но все-таки понимала, что Дагобер будет вправе ка неё гневаться, а тут ещё надо было рассказать ему об аресте Агриколя, о чем он ещё не знал. Она с трепетом прислушивалась ко всякому шуму на лестнице и молилась все горячее и горячее, заклиная небо дать ей силы перенести это тяжелое испытание. Наконец она услыхала шаги на площадке; не сомневаясь, что это Дагобер, она быстро вытерла глаза и поспешно села, разложив на коленях толстый мешок серого холста и делая вид, что шьет. Однако её почтенные руки так дрожали, что она едва могла держать иголку. Через несколько минут дверь отворилась, и вошел Дагобер. Лицо его было сурово и печально; в сердцах бросив на стол фуражку, он даже не сразу заметил отсутствия своих питомиц, — до того он был взволнован. — Бедная девочка!.. Ведь это ужасно! — воскликнул он. — Видел Горбунью? Добился её освобождения? — с живостью спросила Франсуаза, забывая на минуту свою тревогу. — Да, видел! Но в каком она состоянии, просто сердце разрывается, как посмотришь! Конечно, я потребовал, чтобы её отпустили, и довольно-таки круто, можешь быть уверена. Но мне сказали: «Для этого необходимо, чтобы комиссар побывал у вас». В это время Дагобер огляделся кругом и с удивлением, не кончив рассказа, спросил жену: — Где же дети? Франсуаза чувствовала, что её охватил смертельный холод. Она отвечала еле слышно: — Друг мой… я… Кончить она не могла. — Где же Роза и Бланш? И Угрюма нет! Где они? — Не сердись на меня! — Ты, верно, их отпустила погулять с соседкой? — довольно резко начал Дагобер. — Отчего же сама с ними не пошла или не заставила их подождать моего возвращения? Я понимаю, что им захотелось прогуляться: комната такая унылая!.. Но меня удивляет, как они ушли, не дождавшись известия о Горбунье?! Они ведь добры, как ангелы… Отчего ты так побледнела, однако? — прибавил солдат, пристально смотря на жену. — Не заболела ли ты, бедняжка?.. Что с тобой?.. Ты, похоже, страдаешь? И Дагобер ласково взял её за руки. Тронутая этими добрыми qknb`lh, бедная женщина склонилась и поцеловала руку мужа, обливая её слезами. Почувствовав эти горячие слезы, солдат воскликнул, окончательно встревожившись: — Ты плачешь… и ничего не говоришь?.. Скажи же, голубушка, что тебя так огорчило?.. Неужели ты рассердилась, когда я тебе немножко резко заметил, что не следовало отпускать девочек погулять с соседкой?.. Видишь… ведь мне их поручила умирающая мать… Пойми… ведь это дело святое… Ну, и немудрено, что я с ними вожусь, как наседка с цыплятами!.. — прибавил он, улыбаясь, чтобы развеселить Франсуазу. — И ты совершенно прав… не любить их нельзя! — Ну, так успокойся же, милая; ты знаешь, ведь я только с виду груб… а так человек не злой… Ты ведь, конечно, доверяешь своей соседке, — значит, это ещё полбеды… Только вот что, Франсуаза: впредь, не спросившись меня, ничего не делай, когда речь идет о них… Значит, девочки просились погулять с Угрюмом? — Нет, друг мой… я… — Как нет? С какой соседкой ты их отпустила? Куда она их повела? Когда они вернутся? — Я… не знаю! — слабым голосом вымолвила Франсуаза. |
