. Разве между нами возможны разговоры о
твоем и моем? Ведь что касается доказательств преданности, то
давать их не менее приятно, чем получать…
— О, благородное… благородное сердце!
— Скажите — счастливое! Да, счастливое благодаря последним
привязанностям, для которых оно бьется!
— А кто же больше вас заслуживает такого счастья?
— Своим счастьем я обязан людям, которые после смерти моей
матери, составлявшей всю мою поддержку и силу, явились мне на
помощь, когда я чувствовал себя слишком слабым, чтобы перенести
превратности судьбы.
— Слабым?.. Вы, мой друг, такой сильный и энергичный, когда
предстоит сделать доброе дело? Вы, кто боролся с такой энергией и
мужеством за торжество всякой честной и справедливой идеи?
— Это так, но признаюсь, чем я становлюсь старше, тем больше
отвращения внушают мне низкие и постыдные поступки: я чувствую
себя не в силах бороться с ними.
— Нужно будет, у вас будет больше мужества, друг мой!
— Дорогой Марсель! — продолжал господин Гарди со сдержанным
сердечным волнением. — Я вам часто повторял: моим мужеством была
моя мать! Видите ли, друг мой, когда я приходил к ней с
растерзанным неблагодарностью сердцем или возмущенный какой-нибудь
грязной интригой, она брала в свои почтенные руки мою руку и
нежным, серьезным голосом говорила: «Дорогой мальчик! Отчаиваться
должны сами неблагодарные и бесчестные! Пожалеем злых, забудем
зло; помнить надо только о добре…» Тогда мое болезненно
сжимавшееся сердце отходило под влиянием святых слов матери, и
каждый день я черпал подле неё силы для новой жестокой борьбы
против печальной необходимости, что неизбежно в моей жизни. К
счастью, по воле Господа, потеряв дорогую матушку, я смог обрести
k~anb|, привязывающую меня к жизни, без которой я остался бы
слабым и обезоруженным. Вы не знаете, какую драгоценную поддержку
я нахожу в вашей дружбе, Марсель!
— Не будем говорить обо мне, — заметил, скрывая смущение,
господин де Блессак. — Поговорим лучше о другом чувстве, почти
столь же нежном и глубоком, как любовь к матери.
— Я вас понимаю, Марсель, — сказал господин Гарди. — Я ничего
не могу от вас скрывать; поэтому в сложных обстоятельствах я
обратился за советом к вам… Да… мне кажется, что с каждым днем мое
восхищение этой женщиной все увеличивается… Ведь только её я
страстно люблю: ни до нее, ни после я никого никогда не любил и не
полюблю… Знаете, Марсель, что делает эту любовь священной в моих
глазах? Моя мать, не подозревая, чем была для меня Маргарита,
постоянно хвалила мне ее!
— Кроме того, в ваших характерах так много поразительного
сходства… Госпожа де Нуази, так же как и вы, обожает свою мать!
— Это правда, Марсель… её самоотречение в данном случае часто
для меня мучительно… Сколько раз со своей обычной искренностью она
мне говорила: «Я всем для вас пожертвовала… хотя для матери я
пожертвую и вами!»
— Но, слава Богу, друг мой, вам нечего бояться столь
жестокого испытания… Вы сами мне сказали, что её мать отказалась
от мысли ехать в Америку, где господин де Нуази, по-видимому,
прекрасно устроился и нисколько не беспокоится о жене… Благодаря
скромной преданности той превосходной женщины, которая воспитала
Маргариту, ваша любовь окружена непроницаемой тайной… Что же может
нарушить эту тайну теперь?
— Ничто, о да, ничто! — воскликнул господин Гарди. |