|
Со дня пожара на фабрике господина Гарди Жак не покидал Морока, проводя ночи в безумных оргиях, противостоять гибельным последствиям которых мог только железный организм укротителя. Жак сильно изменился. Впалые щеки, покрывшиеся пятнами, бледное лицо, отупелый или горевший мрачным огнем взгляд — все говорило, что его здоровье подорвано пьянками. На сухих воспаленных губах Жака змеилась постоянная горькая, сардоническая улыбка. Его живой, веселый ум все ещё боролся с отупением от вечного пьянства. Отвыкнув от работы и уже не будучи b состоянии обойтись без грубых удовольствий, стараясь утопить в вине остатки былой честности, Жак без стыда принимал подачки от Морока, который доставлял ему в избытке грубые наслаждения, уплачивая издержки за оргии, но не давая ни гроша деньгами, чтобы держать его постоянно в полной зависимости от себя. После нескольких минут изумленного созерцания Жак наконец сказал Мороку: — А неплохое все-таки у тебя ремесло; ты можешь похвалиться, что в данное время тебе во всем свете нет равного… это лестно!.. Жаль, что ты не ограничиваешься этим! — О чем ты толкуешь? — Да все об этом заговоре, за счет которого мы день и ночь гуляем. — Дело зреет, но минута ещё не настала, — вот отчего мне нужно, чтобы ты был рядом вплоть до великого события! Ты разве на это жалуешься? — Нет, черт возьми! — сказал Жак. — Что бы я теперь стал делать? Я бы теперь не смог работать, если бы и захотел… водка меня сожгла… силы не стало… у меня ведь не каменная голова и не железное тело, как у тебя… Но опьянеть от пороха, я ещё на это гожусь… да, только на такую работу я и способен… Оно и лучше. Это мешает мне думать. — О чем же ты не хочешь думать? — Ты знаешь… что, когда я могу думать… я думаю только об одном! — мрачно проговорил Жак. — Все ещё о Королеве Вакханок? — с презрением спросил Морок. — Все еще… только уж мало… Когда я перестану о ней думать… значит, я буду мертв… или вовсе оскотинюсь… знай это, дьявол! — Полно, ты никогда не был здоровее… и умнее, болван! — отвечал Морок, укрепляя чалму. Разговор был прерван появлением Голиафа, стремительно вошедшего в уборную. Казалось, этот геркулес ещё больше вырос. Он был в костюме Алкида. Его огромные члены, изборожденные толстыми венами в палец толщиной, вздувались под трико телесного цвета, ярко оттенявшим красные штаны. — Что ты ворвался, как буря? — спросил Морок. — Это в зале буря: им надоело ждать, и они вопят, как бешеные. Да если бы ещё только это!.. — А что там еще? — Смерть не может сегодня выступать. Морок быстро, с тревогой повернулся. — Это почему? — воскликнул он. — Я сейчас её видел… она забилась в угол клетки и так прижала уши, точно их у неё отрезали… Вы знаете, что это значит! — И это все? — сказал Морок, оборачиваясь к зеркалу, чтобы закончить свой головной убор. — Кажется, довольно и этого… раз она сегодня в припадке ярости… С той ночи, когда она там, в Германии, распотрошила белую клячу, я никогда не видал её более разъяренной: глаза горят точно свечки. |
