|
Самые безумные шутки и остроты скрещивались, смешиваясь с шумом поцелуев, которые срывали и щедро возвращали под предлогом того, что, быть может, не дождаться и завтрашнего дня… что остается покориться и т.д., и т.д. Вдруг среди воцарившейся тишины, в минуту безмолвия, часто наступающую в самых шумных собраниях, послышались какие-то мерные глухие удары над залой пиршества. Все замолчали и начали прислушиваться. 7. ИЗ ГОРЛЫШКА Спустя несколько минут странный стук, обративший на себя общее внимание, повторился снова, с большей силой и продолжительностью. — Гарсон! — спросил один из пирующих. — Что там за чертовский грохот? Слуга, обменявшись с товарищами испуганным и растерянным взглядом, пробормотал в ответ: — Месье, это… это… — Да просто какой-нибудь угрюмый и недоброжелательный квартирант, скотина, ненавидящая веселье, стучит нам палкой, чтобы мы потише пели… — сказал Нини-Мельница. — Тогда по общему правилу, — поучительно произнес ученик великого художника, — если домохозяин или жилец домогается тишины, традиция требует, чтобы ему немедленно отвечали кошачьим концертом, да с таким адским шумом, чтобы он сразу оглох. Такие правила, — скромно заявил юный живописец, — приняты в международной политике, насколько я имел случай это наблюдать, между _штукатурно-потолочными_ державами. Этот рискованный неологизм был встречен смехом и аплодисментами. В это время Морок, разговаривавший в стороне с одним из слуг, пронзительным голосом покрыл шумные речи: — Требую слова! — Разрешаем! — отвечали веселые голоса. При молчании, последовавшем за возгласом Морока, стук наверху сделался ещё сильнее и стал учащеннее. — Жилец не виноват, — с мрачной улыбкой начал Морок. — Он не способен помешать общему веселью. — Так зачем же он стучит, точно глухой? — спросил Нини- Мельница, опустошая свой стакан: — Да ещё глухой, потерявший палку! — прибавил юный живописец. — Это не он стучит, — отрывисто и резко проговорил Морок. — Это заколачивают его гроб… За этими словами наступило внезапное тяжелое молчание. — Его гроб… нет, я ошибся, — продолжал Морок. — _Их гроб_, надо было сказать: по нынешним временам и мать и ребенок должны довольствоваться одним помещением… — Мать!.. — воскликнула девушка, изображавшая Сумасбродство. — Значит, умерла женщина? — сказала она, обращаясь к официанту. — Да, мадемуазель, бедная двадцатилетняя женщина, — грустно отвечал слуга. — Ее дочка, которую она кормила грудью, умерла вслед за нею, и все это меньше чем за два часа… Хозяину очень неприятно, что это может помешать вашему празднику… Но никак нельзя было это предвидеть… Еще вчера бедняжка распевала на весь дом… никого не было веселее ее! Казалось, что после этих слов картину шумного веселья разом затянуло траурным креповым покрывалом. Все эти цветущие, радостные лица затуманились печалью; ничей язык не повернулся подшутить над матерью и ребенком, которых заколачивали в один гроб. |
