|
— Ну и что же? — удивились Роден и княгиня. — «Я самый счастливый человек в мире, — отвечал маршал, — и с радостью и счастьем еду исполнять священный долг!» Все трое действующих лиц этой сцены молчаливо переглянулись. — Что могло так быстро изменить настроение духа маршала? — задумчиво сказала княгиня. — Мы, напротив, рассчитывали, что он решится на это с горя и досады. — Ничего не понимаю! — повторил Роден. — Но раз он уехал, это все равно… Надо, не теряя ни минуты, повлиять на его дочерей… Увез ли он этого проклятого солдата? — Нет… к несчастью, — отвечал д'Эгриньи. — А он теперь вдвойне для нас опасен, так как научен опытом прошлого… Единственный же человек, который мог бы нам помочь в этом деле, к несчастью, заболел холерой. — О ком вы говорите? — спросила княгиня. — О Мороке… на него можно было рассчитывать всегда, всюду и во всем… К несчастью, если он и справится с холерой, его ждет другая ужасная, неизлечимая болезнь… — Что такое? — Недавно его укусила собака, и, оказывается, она была бешеная. — О, какой ужас! — вскричала княгиня. — Где же теперь этот несчастный? — В холерной больнице покуда… потому что бешенство его ещё не проявилось… Повторяю, это двойное несчастье, потому что этот человек предан, решителен и готов на все. Да, трудно нам будет теперь добраться до этого солдата, а попасть к дочерям маршала Симона минуя его невозможно! — Это так, — заметил задумчиво Роден. — Особенно после того, как анонимные письма навели на новые подозрения. — А кстати об этих письмах, — прервал аббата д'Эгриньи Роден. — Надо вам сообщить один факт, который необходимо знать на всякий случай. — В чем дело? — Кроме известных вам анонимных писем, маршал получал и другие, о которых вы не знаете. В них всеми возможными средствами восстанавливали его против вас, напоминали все зло, которое вы ему причинили, и насмехались над ним, обращая его внимание на то, что ваше духовное звание лишает его возможности даже отомстить вам. Невольно покраснев, д'Эгриньи с недоумением взглянул на Родена. — Но во имя какой цели… вы, ваше преподобие, так действовали? — спросил он. — Во-первых, чтобы отклонить от себя подозрения, которые могли быть пробуждены письмами; затем, чтобы довести маршала до полного бешенства, напоминая ему без конца о справедливой причине его ненависти к вам и о невозможности с вами свести счеты. Все это, в соединении с семенами горя, гнева, ярости, легко пускавшими ростки благодаря грубым страстям этого вояки, должно было толкнуть его на сумасбродное предприятие, которое будет следствием и карой за его идолопоклонство перед презренным узурпатором. — Все это так, — принужденно заметил д'Эгриньи, — но я должен заметить вашему преподобию, что возбуждать так маршала против меня опасно. — Почему? — пристально глядя на аббата, спросил Роден. — Потому что, выйдя из себя и помня только о нашей взаимной ненависти, маршал мог искать встречи со мною и… — И… что же дальше? — И он мог забыть… о моем сане… — Ага! Вы трусите? — презрительно спросил Роден. |
