|
— Почему? — пристально глядя на аббата, спросил Роден. — Потому что, выйдя из себя и помня только о нашей взаимной ненависти, маршал мог искать встречи со мною и… — И… что же дальше? — И он мог забыть… о моем сане… — Ага! Вы трусите? — презрительно спросил Роден. При этих словах д'Эгриньи вскочил было со стула. Но потом, обретя вновь хладнокровие, он прибавил: — Ваше преподобие не ошибаетесь… я боюсь… В подобном случае я боялся бы забыть, что я священник… боялся бы вспомнить, что я был солдатом. — Вот как! — с презрением заметил Роден. — Вы ещё не отказались от глупого, варварского понятия о чести? Ряса не потушила ещё пыла? Итак, если бы этот старый рубака, жалкую голову которого, как я заранее знал — потому что она пуста и гулка, как барабан, — можно сразу задурить, проговорив магические слова: «Военная честь… клятва… Наполеон II», — итак, если бы эта пустая башка, этот рубака напал на вас, вам трудно было бы сдержаться? Роден не спускал пристального взгляда с отца д'Эгриньи. — Мне кажется, ваше преподобие, подобные предположения совершенно излишни… — стараясь сдержать волнение, отвечал д'Эгриньи. — Как ваш начальник, — строго прервал его Роден, — я имею право требовать от вас ответа: как бы вы поступили, если бы маршал Симон поднял на вас руку? — Милостивый государь!.. — Здесь нет _милостивых государей_!.. Здесь духовные отцы! — грубо крикнул Роден. Отец д'Эгриньи опустил голову, едва сдерживая гнев. — Я вас спрашиваю: как бы вы поступили, если бы маршал Симон вас ударил? Кажется, ясно? — Довольно… прошу вас… довольно! — сказал отец д'Эгриньи. — Или, если вам это больше нравится, он дал бы вам пощечину, да ещё и не одну, а две? — с упрямым хладнокровием допрашивал Роден. Д'Эгриньи, помертвевший от гнева, судорожно сжимая руки, стиснув зубы, казалось, готов был помешаться при одной мысли о таком оскорблении. А Роден, несомненно не зря задавший этот вопрос, — приподняв вялые веки, казалось, с величайшим вниманием наблюдал многозначительные перемены в выражении взволнованного лица бывшего полковника. Ханжа, все более и более подпадавшая под очарование Родена, видя, в какое затруднительное и фальшивое положение поставлен д'Эгриньи, ещё сильнее восхищалась _экс-социусом_. Наконец д'Эгриньи, вернув себе по возможности хладнокровие, ответил Родену с принужденным спокойствием: — Если бы мне пришлось перенести такое оскорбление, я просил бы небо даровать мне покорность и смирение. — И, конечно, небо исполнило бы ваше желание, — холодно отвечал Роден, довольный испытанием. — Вы теперь предупреждены, — прибавил он с злой улыбкой. — И мало вероятно, чтобы маршал мог вернуться для испытания вашего смирения… Но если бы это и случилось, — и Роден снова пристально и проницательно взглянул на аббата, — то вы сумеете, надеюсь, показать этому грубому рубаке, несмотря на его насилие, как много смирения и покорности в истинно христианской душе. |
