|
Они представляли собою прелестную группу. Роза сидела перед туалетным столиком, а Бланш, стоя сзади нее, расчесывала чудные каштановые косы. Счастливый возраст, столь близкий к детству, когда радость настоящей минуты заставляет забыть прошедшее горе! А они испытывали более чем радость: это было счастье, да, глубокое счастье. Они убедились, что отец боготворит их и дорожит их присутствием, которое ему вовсе не тягостно. Да и сам он разве не убедился в нежности детей, благодаря чему он мог не опасаться никакого горя? Они все трое были теперь так счастливы и так верили друг другу, что не боялись ничего в будущем, и недолгая разлука не могла казаться им страшной. Поэтому и невинная веселость девочек, несмотря на отъезд отца, и радостное выражение очаровательных лиц, на которые вернулись угаснувшие было краски, — все это становится понятным. Вера в будущее придавала их прелестным чертам решительное, уверенное выражение, ещё более усиливавшее их очарование. Бланш уронила на пол гребенку. Она наклонилась, но Роза опередила её, подняв гребенку раньше, и, возвращая сестре, со qleunl сказала: — Если бы она сломалась, тебе пришлось бы её положить в _корзину с ручками_! И девушки весело расхохотались при этих словах, намекавших на одну из глупостей Жокриса. Дурак отбил однажды ручку у чашки и на выговор экономки отвечал: — Не беспокойтесь, я положу ручку в _корзину с ручками_. — «В какую корзину?» — Да, сударыня, в ту корзину, которая для всех отбитых мною ручек и всех, которые я ещё отобью! — Господи, — сказала Роза, отирая слезы от смеха, — право, даже стыдно смеяться над такими глупостями! — Но и не удержишься… что же делать? — отвечала Бланш. — Одного жаль, что папа не слышит нашего смеха! — Да, он так радуется нашему веселью! — Надо ему написать про корзину с ручками. — Да, да, пусть он видит, что мы исполняем обещание и не скучаем в его отсутствие! — Написать!.. А ты разве забыла, что он нам напишет… а нам писать нельзя… — Да!.. А знаешь, будем ему писать на здешний адрес. Письма будем относить на почту, и когда он вернется, он их все разом и прочитает! — Прелестная мысль! То-то он похохочет над нашими шутками: ведь он их так любит! — Да и мы не прочь посмеяться!.. — Еще бы, особенно теперь, когда последние слова отца придали нам столько бодрости. Не так ли, сестра? — Я не чувствовала никакого страха, когда он говорил о своем отъезде. — А в особенности, когда он нам сказал; «Дети, я вам доверяю, насколько имею право доверять… Мне необходимо выполнить священный долг… Но хотя я и заблуждался относительно ваших чувств, я не мог собраться с мужеством и покинуть вас… Совесть моя была беспокойна… горе так убивает, что нет сил на что-нибудь решиться. И дни мои проходили в колебаниях, вызванных тревогой. Но теперь, когда я уверен в вашей нежной любви, все сомнения кончились, и я понял, что не должен жертвовать одной привязанностью ради другой и подвергнуть себя угрызениям совести, но мне необходимо выполнить оба долга. И я выполню их с радостью и счастьем!» — О! Говори же, сестра, продолжай! — воскликнула Бланш. |
