* * *

    -  Будьте добры объяснить ваши действия, господа... - Голос капитана «Цунами» в динамике был сух и напряжен.

    -  Кто именно и какие действия должен вам объяснить? - так же сухо и напряженно ответил ему вопросом на вопрос Ким. - Если вас интересует, почему «Саратога» вынуждена была совершить посадку на поверхности планеты, то могу ответить вам так: решение было принято в экстремальных условиях. Принято не мной одним, а всеми, кто находится на борту корабля. У всех разные причины поступать именно так. Я могу отвечать только сам за себя. И от своего имени могу сказать вот что...

    На секунду-другую он замялся. Нет, не все стоило знать людям на крейсере. И вообще - посторонним. Информацию следовало аккуратно дозировать.

    -  Под вопрос было поставлено выполнение задания, о котором вам могут рассказать («А могут и не рассказать», - прозвучало в интонации его голоса) господа, находящиеся у вас на борту... Полковник Йонг и профессор Лошмидт. Это все, о чем я могу говорить в эфире...

    Наступило довольно продолжительное молчание. Затем голос Манцева снова зазвучал в динамике:

    -  Вы совершили посадку на редкость в неудобном месте... Вам следует передислоцировать корабль.

    -  Мы сделаем это, как только будет возможно.

    Снова тишина повисла в эфире. Потом капитан коротко определил:

    -  Я не могу дать вам более суток, господа.

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

    ПОСЕЛЕНИЕ

    ГЛАВА 10

    ХОЛОД

    Кислорода в отделившемся от «Саратоги» внешнем тамбуре было достаточно, чтобы продержаться много часов. Но вот тепла... Тамбур представлял собой контейнер, разделенный на два сообщающихся отсека. Оба они были заключены в общую вторую оболочку, внутри которой, заполняя зазор между ней и стенками отсеков, находился точно такой же уплотнитель, что и между двойными стенками секций соединительного туннеля. Сейчас часть второй оболочки была разрушена взрывом, произошедшим в соседней секции туннеля, и пропитка этого уплотнителя испарялась значительно быстрее, чем это могли предполагать люди с крейсера. Температура в тамбуре падала стремительно. Холод пронизывал Анну до мозга костей.

    Было бессмысленно ломать ногти о металл гермодверей. Да и почти невозможно было это - ломать об этот металл ногти. Слишком уж он был гладок. И не было - да и быть не могло - ни малейших зазоров.

    Он только отнимал у рук остатки тепла. Помогал холоду сковать тело и мозг. Они были в союзе - металл и холод.

    «Кажется, мне конец... - как-то очень отрешенно подумала Анна. - Еще час... Да нет, меньше часа... Если эту чертову консервную банку не вскроют через полчаса, то это будет означать, что мне сильно не повезло... Пожалуй, не стоит сейчас думать о том, как там без меня будут мама и Тимоти... Ни о чем таком не стоит думать... Последнее дело - жалеть себя».

    Она усмехнулась в темноту и стала шарить по карманам. Пальцы уже не слушались. Точнее, она перестала чувствовать их... Привычно сунула ладонь в маленький внутренний карман куртки. Снова усмехнулась.

    «Надеюсь, хотя бы тебе заячья лапка пригодится, агент», - подумала она.

    С трудом нашарив зажигалку, она попыталась разогреть этот кусочек ледяного металла, прижав его к телу. Потом стала нащупывать по карманам курево. С трудом вытянула вдрызг смятую пачку из заднего кармана джинсов и вытянула зубами крошащуюся сигарету.