Изменить размер шрифта - +
Доска. Мне нужна доска! А то такие волны тут пропадают…

Через Лангсдорфа сначала заказал себе нормальный костюм из местной легкой ткани. Затем, выцепив на местном рынке нужного барыгу, купил здоровенный кусок бальсы. Дерево легкое, пористое — то, что надо. Заодно прикупили пару топоров, рубанки и ножи.

Солнце жарило так, что плавились мозги Архипыч с Ефимкой, ругаясь на чем свет стоит, притащили бревно на берег. Тут я усадил их в тени пальм за работу: сначала обтесать контур. Сразу оказалось, что инструмент тупой, а дерево крошится. Мои работнички потели, кряхтели и тоскливо переглядывались. Я стоял над ними с палкой. Буквально.

— Выглаживай, Ефим, мать твою! Чтобы ни одной занозы!

Поверхность кое-как вывели. Конечно, до покупной композитной доски 21 века этому поделию было далеко, но тут выбирать не приходилось. Дальше я заставил выстругать из твердой древесины три направляющих плавника и закрепить эти кили в доске. Архипыч крестился. Думал, барин окончательно умом тронулся. Какие еще рыбьи хвосты на куске бревна?

Так или иначе, поминая бога, черта и какую-то мать, мы присобачили эти хвосты на деревянные шканты и залили вонючей корабельной смолой. Получилось даже неплохо! Не стыдно и на Гавайи смотаться!

Работы заняли весь день. На утро я через того же Лангсдорфа нанял местную лодку. Загрузили доску, слуг, корзину с жратвой и отплыли на дальнюю оконечность Санта-Катарины.

Тут лодочник нашел абсолютно безлюдную бухту. Только белый песок и ровный, гудящий прибой. Никаких лишних глаз.

Я скинул рубаху, и оставшись в одних панталонах с подтяжками, подхватил эту бальсовую дуру и полез в воду.

Тут мой Архипыч окончательно запаниковал.

— Федор Иваныч, голубчик! Христом-Богом молю, одумайтеся! Вон волны какие, так и грохочут, куда вы в самую крутоверть-то с этакой досточкой поплыли!

Океан встретил жестко. Ледяная пена ударила в грудь. Тело графа Толстого было сильным. Тренированным. Но оно ни хрена не знало о балансе на воде. Никаких рефлексов. Пустота.

Первая волна просто размазала меня по дну. Доска больно ударила по ребрам. В нос хлынула соленая вода. Я вынырнул, отплевываясь и матерясь. Протащило по песку. Кожу на колене содрало до мяса. Ааа, черт. Жжет дико!

На берегу Архипыч, рухнув на колени, бросился молиться, чтобы я не утоп. Ефимка стоял столбом, открыв рот.

Я снова полез на лайн-ап. Доска была отстругана «не очень», к тому же тяжеловата. Грести было трудно, плечи забились моментально.

Вторая попытка. Третья. Пятая. Вода в легких. Синяк на скуле. Да твою ж мать!

После шестой неудачной попытки я вылез на кремово-белый пляж. Нифига не выходит, Даже на доску не могу встать. Надо что-то менять.

Так. Включаем логику. Несколько месяцев назад в Питере я смог разбудить Федькину мышечную память, нарезавшись Цимлянского. Может, и сейчас поможет?

— Архипыч! Тащи из лодки канарский ром!

Бедного моего слугу аж передернуло.

— Да нешто так можно, ваше сиятельство! — чуть не плача, запричитал он. — Утопнете вы совсем, ба-тю-шка! И так-то на доске этой окаянной все колобродите, а еще и с зельем бесовским, гишпанцами богомерзкими на погибель русского человека сваренным, озорничать дерзаете… Что я графу-батюшке вашему скажу?

— Слышь, Архипыч, — строго прикрикнул я -ты это дело брось! Придумал еще, хоронить меня! Тащи бутылку и не рассусоливай!

Поминутно крестясь и поминая святых угодников, Архипыч подал-таки мне бутылку канарского рома. Выдернув зубами пробку, я запрокинул голову, и в горло полилась густая сладкая жидкость. Канарский ром — штука особая, это почти ликер.

Поначалу вроде бы ничего не происходило. Но потом… Потом, когда сознание отступило перед буйным натиском инстинктов, я вдруг почувствовал, как ко мне возвращаются воспоминания о той, прошлой жизни.

Быстрый переход