|
Что, зная их пронырливость, могло быть чистой правдой.
— Живо дуйте в трюм! — по-хозяйски скомандовал я. — Распотрошите мой запас товаров, тот, что я делал в Лондоне. Там вместе с иголками, должны лежать отличные ножницы. Найдите и тащите сюда. Одна нога здесь, другая там!
Мои жеребцы сорвались с места, умчавшись выполнять приказ. Следующие пять минут откуда-то снизу доносился приглушенный мат Ефимки, возмущенное кряхтение Архипыча и звук падающих вещей — мои слуги перетряхивали багаж.
Наконец, в дверях показался всклокоченный Архипыч. Торжественно, двумя пальцами он нес вожделенный Его величеством предмет.
Ловко выхватив у него из рук ножницы, я щелкнул ими в воздухе для пущего эффекта и с изящным, достойным Зимнего дворца поклоном вручил их счастливому монарху.
Катенуа радостно клацнул ими в воздухе, словно ребенок новой игрушкой, и что-то довольно забормотал.
— Король давно искал такой предмет — заметил Робертс, — но на кораблях редко бывают лишние ножницы.
Затем наш капитан затеял с королем торг насеет других припасов — кур, свиней и плоды хлебного дерева. Робертс переводил.
Ну что же, кажется, моя роль тут сыграна.
— Итак, господа, — я с достоинством приподнял цилиндр. — Мой долг перед отечественной дипломатией выполнен. Честь имею!
И с совестью, чистой, как корабельная рында после приборки, я направился вниз — туда, где с самого утра томились три очаровательные представительницы туземного населения.
Невежливо заставлять дам ждать. Это вам любой дипломат скажет.
— Девчонки, встречайте! — провозгласил я, распахивая дверь каюты. — Лучше поздно, чем никогда!
Где-то во тьме встрепенулся и поднял голову Фёдор Толстой-младший. Ну и правильно — заслужил.
Интерлюдия.
После залитых солнцем, благоухающих орхидеями берегов Бразилии здешний пейзаж казался преддверием ада.
Пролив Дрейка встретил британскую эскадру первобытной яростью «ревущих сороковых». Чудовищные свинцовые валы с глухим рёвом обрушивались на палубы. Флагманский тридцатидвухпушечный фрегат «Кастор» со стоном зарывался бушпритом в ледяную пену, сбрасывал с себя тонны воды и снова карабкался на водяные горы. За ним, едва различимые в пелене ледяного дождя, сквозь шторм упрямо пробивались остальные: систершип «Поллукс», юркие шлюпы «Дриада» и «Клео» и французский приз «Эгалите».
Коммодор Фрейзер стоял на капитанском мостике, намертво вцепившись побелевшими пальцами в поручни. Ледяная крошка секла лицо, но он даже не морщился. В выцветших холодных глазах, устремлённых в бушующий океан, клокотала глухая чёрная ярость охотника.
Он опоздал.
Русские корабли — два жалких шлюпа — уже прошли это адское бутылочное горлышко и вырвались на простор Великого океана.
— Разрешите обратиться, сэр.
Фрейзер резко обернулся. Старший лейтенант Филлипс.
— Ветер крепчает, сэр. Разрешите убрать последние паруса?
Коммодор бросил взгляд на тёмное небо. Да, под парусами в такую погоду — чистой воды самоубийство. Но дрейфовать в этих водах ничуть не лучше: может кинут на скалы. К тому же русские уходят быстрее, чем он рассчитывал…
— Нет, — отрезал Фрейзер, отворачиваясь.
— Но, сэр… — начал Филлипс.
Взгляд коммодора оборвал его на полуслове. Лейтенант вернулся на пост.
Фрейзер снова уставился в пенные барашки на злой короткой волне. Сквозь вой урагана в ушах снова и снова звучал полумрак кабинета в Уайтхолле — сухой скрипучий голос Первого лорда Адмиралтейства Сент-Винсента, бивший по нервам хлестче ледяного ветра: «Никаких пленных, никаких следов. Просто расстреливайте их, пока не пойдут на дно». |