|
Как же тогда, при всей осмотрительности, жить около вас? Ведь вы этого хотите. Чтоб за вами смотрели. По крайности. На меньшее вы не согласны. Что этот мужчина, вообще, себе позволяет со мной, спрашивает себя эта женщина и та тоже. Она боится остаться совсем одинокой, потому что все от неё отвернулись, да и вообще, ей страшно потерять с этим мужчиной страшно много сил, пока его заполучит. Курт Яниш. Будь он человеком, ему было бы жалко, что женщина с места в карьер отдаёт ради него годы своей жизни, потому что ей кажется: с его приходом небо растворится: вход есть, выхода нет. Но он хочет только её дом, но ведь это же пустяк по сравнению с её чувствами! Но он пока не знает этого. А когда узнает, будет поздно. До чего же хрупок человек, он велик только как среднестатистический житель, который получается, если пересчитать по норме выброса ежедневных промышленных стоков, к которым он в большинстве случаев не имеет никакого касательства, и по домашним стокам (посуда, ванна и т. д.), которые его очень даже касаются. Может, лучше заснуть и видеть сны? Я не знаю, но большое спасибо за то, что вы мне показали эту возможность. Чем я хуже других, что меня можно использовать только для писания? Но я всё же ловко выкрутилась, по сравнению с вами. Поскольку такое обилие чувств вообще не опишешь. Никто не бросит камень в мой огород, если и я этого не смогу. Нужно было обойтись одной водой, как делают некоторые другие коллеги, например господин Родник, если хочешь всё точно рассчитать. Огонь тоже годится, но он слишком прожорлив, слишком скор. Он не оставляет ничего. Вода оставляет больше, да ещё много приносит с собой, главным образом деревья, камни, грязь и т. д. Любовь, пожалуйста, возьмите на себя! Иначе и это придётся делать мне. Ну хорошо, я, значит, ступаю прямо туда, поскольку я и так никогда не вижу, куда ступаю, я, сладострастная владычица, языка по крайней мере, хоть он меня любит, куда ж мне теперь от него? Я и его-то не могу удержать при себе. То недержание, то рвота, то блевота. Здесь несколько имён, которые мне тоже хотелось бы изблевать из себя. Имена вы можете додумать сами, а может и ваше оказаться среди них.
И всё бы хорошо, но… Итак, безо всяких насосов вода в свободном падении добралась по бетонным каналам и штольням до города, где ей надо попасть в бункер, то бишь в накопитель. Мы это обещали, но сдерживать придётся ему, накопителю. Что нам сказать о том, кто убивает из любви — самого себя, или других, или вообще никого — или по другой причине, за которой я, раз уж должна говорить, бросаюсь, как рыбак с сачком, когда добыча срывается с крючка и ускользает. Не дайте увлечь себя счастью, пусть лучше вас уносит самолёт или хоть наша любимая вода, пожалуйста, вот и она, исполнив свой долг и справив свою естественную потребность, которую она сама и представляет собой. Вода, про которую я непрестанно твержу и которую я воспеваю, — этот клокочущий клёкот, который уже через несколько строчек дойдёт нам до сердца, а кому и до горла, — вода и тверда, как все наши чувства. Чувства твердят: если ты меня любишь, то сделаешь то-то и то-то. И никаких возражений.
Без особого сердцебиения и одышки хорошо тренированный жандарм — в настоящий момент не при исполнении, иначе он был бы не здесь — выбрасывает вперёд свои жилистые ноги, по очереди: сперва одну, потом другую, и нахальное тело всё время продвигается всё дальше и выше, но не ногами вперёд. Ноги хоть и спешат, но тело не отстаёт, потому что у него есть чувство такта. Каждый человек должен следовать за своим телом, которое есть его путеводная звезда во тьме. Он выступает на собственной сцене, жандарм, но он так быстр, что, едва выступив, уж снова исчезает и появляется где-то в другом месте, на шестьдесят, на семьдесят сантиметров дальше, не так уж и далеко, торопясь, почти непроизвольно, как будто его несёт на своих плечах эта подземная вода. Мы знаем, что она это может, да, именно эта вода здесь, в этой пересыльной тюрьме, которая подспудно грохочет, а раньше надземно шипела и заливалась ядом, если кто-то в неё бросал то, что не положено. |
