Алисой Клементиной Кемп.

Моими родителями были Дэниел Кемп и Фэй Эллис, любившие друг друга с самого детства. Дэнни был строителем, а Фэй — учительницей. Роды продолжались семнадцать часов и завершились кесаревым сечением в 5:46 утра в сочельник. Отец держал меня на руках, и они обсуждали мое имя. С первым определились быстро, а вторым хотели как-то намекнуть на Рождество. Отец при упоминании Рождества всегда вспоминал запах свеже-очищенных клементинов. Не успел он поделиться этой мыслью с матерью, как она замолчала. Врачи сказали, что произошло кровоизлияние — в матке остался кусок плаценты. По словам коронера это «была непростительная небрежность, которая дорого обошлась семье». Началась шумиха в прессе. Отец получил компенсацию и употребил ее на то, чтобы купить дом в Бристоле на Смит-роуд, поближе к стадиону, где играла его любимая команда.

Он воспитывал меня один. Женщины не задерживались с ним подолгу, потому что на него нельзя было положиться. По той же причине ему не везло с работой. Ему частенько становилось грустно. А когда ему становилось грустно, он был готов рисковать всем. Так все и началось.

Как можно забыть про кирпичики, из которых ты построен? Как можно смотреть на себя в зеркало, а видеть кого-то другого? Я могу на время надеть на себя личину Энн, Клер, Мелани или кого-нибудь еще, но не могу ничего забыть. Тогда я перестану быть собой — Алисой Клементиной Кемп.

Прикладываю все усилия, но работать сегодня дьявольски трудно. Мои коллеги нашли новый способ досадить мне — вместо того чтобы смеяться надо мной или шушукаться за спиной, меня теперь полностью игнорируют. Тревор, правда, ответил на мои вопросы о том, где моя тележка и с какого этажа начинать, но большую часть времени я чувствую себя словно человек-невидимка. С таким же успехом я могла бы быть и Тессой Шарп.

— Пока, — говорю я, просунув голову в дверь подсобки, закончив смену в 14:00, но в мою сторону никто даже не смотрит.

На улице льет проливной дождь. Перехожу через дорогу, роясь в сумке в поисках складного зонтика и денег, чтобы купить пончиков, но фургон уже закрыт. Приближаюсь к своей квартире и вижу фигуру в блестящей зеленой куртке с поднятым капюшоном, вглядывающуюся в мой двор. Одна рука на моей калитке, другой рукой незнакомец достает из кармана телефон, проверяет что-то на экране и снова убирает его в карман. Он явно кого-то поджидает. Мне нельзя идти домой.

Возвращаюсь к игровым автоматам и замечаю играющего в баскетбол Мэтью. На шее у него болтается несколько связок выигранных купонов.

— Ой, а вот и ты, — произносит он. — Где ты была?

— Мой приятель сделал мне подарок — свозил на несколько дней на Корфу.

— Что-то ты не слишком загорела.

— Я плохо загораю, — отвечаю я, глядя на его купоны. — Ты все это сегодня выиграл?

— Угу, — гордо отвечает он. — Хочешь поиграть в хоккей?

— У меня нет денег.

— А у меня — до фига! — Он вытаскивает из кармана джинсов целую пачку десяток.

— Где ты их взял?

— Отец дал вчера вечером.

— Но почему?

— Наверное, от чувства вины. Пошли. Я угощаю.

На две десятки он покупает нам пару гамбургеров, напитки и такую кучу жетонов, что они с трудом помещаются у нас в карманах.