Но в том, что с тех пор она не сказала ни одного слова правды, нет моей вины.

Я тоже встаю и смотрю ему прямо в глаза.

— Она мертва, правда? — спрашиваю я, но он не отвечает. — Если вы скажете, что это так, я вам поверю.

— Не могу ничего сказать, — говорит Нил, качая головой. И вдруг он берет меня за руку и произносит: — Простите меня.

Я накричала на него и обозвала его всякими словами, а он еще и извиняется? Нет, это уже слишком! Я бросаюсь ему на грудь и заключаю его в свои объятия. Через некоторое время он тоже обнимает меня, и я чувствую то, что мне сейчас так нужно, — безопасность.

— Так, может, все-таки пойдете в отель и передохнете? — спрашивает он уже гораздо мягче. — Я буду ждать здесь. Если она объявится, я вам позвоню.

— Это такой ужасный отель. Там вокруг ванны — плесень.

Он отстраняется от меня, резко выдыхает, и на его лицо снова возвращается каменное выражение.

— А жаловаться пробовали?

Не имеет смысла, — отвечаю я, мотая головой. — Хозяйке ни до чего нет дела.

— Тогда не стоит там оставаться.

— Больше негде. Я нашла его в последний момент.

— Вы можете остановиться в моем номере, а я буду спать на кресле. Я и так сплю очень мало.

— Нет. Это неправильно.

— Не спорьте. Соберите ваши вещи, выпишитесь из этого клоповника и идите в «Лалик». — Нил достает из кошелька пластиковую карточку. — Сорок восьмой номер.

— Вы снова мне указываете?

— Да. А теперь валите отсюда.

— Что вы собираетесь делать?

— То, что и сказал, — отвечает он, глядя в окно. — Поспрашиваю людей, посмотрю записи камер наблюдения и проинформирую береговую охрану.

* * *

В десять вечера мы с Нилом стоим на пристани, глядя на периодически исчезающий огонек оранжевой лодки спасателей, прыгающей вверх-вниз на волнах залива. Они провели в ней десять часов и теперь возвращаются из-за штормового предупреждения. Сегодня они уже не смогут продолжать поиски.

Нил навел справки в баре на набережной, чтобы проверить историю, рассказанную Шоном. Хозяин бара подтвердил, что Шон провел там в одиночестве большую часть вечера, а бармен, который в тот вечер выносил во двор пустую бочку, сказал, что видел женщину, подходящую под описание Алисы, которая прошла мимо бара в направлении моря. Мы направились к игровым автоматам, чтобы проверить записи камер. Двенадцатилетний пацан, присматривающий за автоматами, так долго копался в поисках соответствующей записи, что я была готова разорвать его на части, но размытое изображение Алисы на черно-белом экране монитора искупило все мои ожидания.

— Вот, вот она! Это она, правда?

— Да, это она, — подтверждает Нил.

В 21:39 она прошла по набережной мимо фургона продавца пончиков. Одна. Глаза широко открыты, темные волосы развеваются на ветру. Та же девочка, которую я знала, только восемнадцатью годами старше и ужасно испуганная. Я смотрю, как она останавливается, вглядывается в черную ночь и исчезает из кадра. Останавливается, смотрит поверх волнореза и исчезает. Останавливается, смотрит, уходит. Я перематываю эти кадры шесть раз.

До 22:27 на экране мелькают только летящие в порывах ветра обрывки газет и клочья морской пены. Вдруг на другой стороне дороги появляется темная фигура, волокущая большой черный тюк — мусорный мешок? — бросает его в волны прибоя и исчезает. Ее лицо скрыто под капюшоном куртки.

— Кто это? — спрашиваю я, напуганная звуком собственного голоса.