— Невозможно сказать, — отвечает Нил, перематывая запись.

— А что это? Мусорный мешок? Такой тяжелый?

— Довольно тяжелый. Смотрите, здесь его волокут по земле, — мы просматриваем и запись второй камеры за тот же промежуток времени. — Странно, что она остановилась на том же самом месте, где до этого стояла Алиса.

Это все, что нам удается узнать. Две другие камеры, висящие вдоль дороги недалеко от квартиры Алисы, уже три дня не работают — кто-то разбил их. Совпадение?

Пацан приходит предупредить нас, что заведение скоро закрывается и нам пора уходить, и мы просматриваем обе записи еще раз, чтобы ничего не упустить. Мы знаем только одно: мы ничего не знаем. Кто сбросил мешок в море и что в нем было, остается загадкой.

После того как Нил информирует береговую охрану, в квартиру приходят двое полицейских из местного отделения, и мы рассказываем им все, что нам известно. О Кейдене Коттериле и о том, что Алисе все время казалось, что ее преследуют. Нил объясняет им, как поначалу он думал, что она притворяется, потому что делала это и раньше, чтобы вызвать у него чувство вины, но раньше это никогда не продолжалось так долго. Он рассказывает про телефонные звонки, каталог гробов и сообщение, которое она оставила ему.

И вот впервые после восемнадцати лет перерыва я слышу ее голос.

«Скантс, это я, Алиса. С меня хватит. На этот раз я говорю серьезно. Я больше не хочу так жить. Я хочу уйти. Прости меня и спасибо за все, что ты для меня сделал».

Голос совсем не похож. Это не та Алиса, которую я помню. Но что я, в сущности, помню?

Десятилетнюю девчонку со смехом, похожим на звон колокольчика, и улыбкой, озаряющей все вокруг, как восход солнца. Она застыла в моей памяти как комар в янтаре. С каждой проходящей секундой я чувствую, что отдаляюсь от нее все дальше и дальше. Все это время она росла, менялась и превращалась в… лгунью. В запуганную воровку чужих кошек, меняющую как перчатки свои образы, среди которых есть даже больная раком головного мозга. Я наняла специалиста, чтобы он нашел мне ее. Я хотела вернуть десятилетнюю девочку в семью, где ее любят и ждут. Мне казалось, что она заполнит хотя бы одну из брешей, пробитых другими людьми, что я снова стану самой собой. Но, оказывается, я ее совсем не знала.

Мне и в голову не приходило, что она сама нуждается в этом.

Стою на набережной до самого рассвета. Время от времени я плачу. Когда я вглядываюсь в тени на поверхности воды, в клочья белой пены на торчащих из воды скалах, мне кажется, что я вижу в черной как тушь воде лицо Алисы. Но это, конечно, лишь плод моего воображения. Почувствовав запах кофе, оборачиваюсь.

— Получите, — говорит Нил, передавая мне теплый на ощупь бумажный стаканчик и пакет со сдобной булочкой.

— Спасибо. Какие новости? Вы говорили с полицией?

— Они обещали держать меня в курсе, — отвечает он, потягивая свой кофе. — Надо подождать. Посмотрим.

Подождать, пока они обнаружат ее тело — вот что он имеет в виду. Мне не хочется об этом думать, не хочется увидеть, что обнаружится на берегу, когда закончится отлив. Делаю большой глоток обжигающе-горячего кофе и переключаюсь на ощущения в своем горле.

— Вы сказали, что вы сейчас в отпуске. Почему? — спрашиваю я.

— Моя жена умерла. Я ухаживал за ней.

Так вот откуда этот столь хорошо знакомый мне сплав горя и чуткости.

— Давно?

— Почти год назад.

— Рак? — спрашиваю я.

— Лейкемия.

— А я потеряла мужа.

— Вы еще так молоды, — поворачивается он ко мне.

— Увы. Мы поженились, когда мне было двадцать два, а через четыре года его не стало.