|
Какое-то мгновение Губар смотрел на Везича серьезно и изучающе. <В общем-то, если он не врет, - подумал Губар, - у меня есть очевидный повод помириться с организацией. <Помириться>, - усмехнулся он своей мысли, - какое доброе, детское слово. И снова начнется прежняя жизнь, когда не принадлежишь себе, когда не знаешь, что тебя ждет завтра. Пусть лучше они сами говорят с ним. В конце концов их обвинения в <левом робеспьерианстве> может терпеть только тот, кто способен отстаивать свою точку зрения лишь с помощью и при посредстве партии. Я это умею делать и сам>. - Оставьте ваш белградский телефон, - сказал наконец Губар, - я подумаю, как быть с вашим предложением. - У меня нет телефона, - ответил Везич, - я приехал в Белград на два часа. Вот, почитайте это. - Он достал из кармана материалы к статье Иво Илича, увидел страх, промелькнувший в глазах Губара, и не ошибся в своем мгновенном предположении, отчего этот страх появился в глазах адвоката. - Уберите! - сказал Губар. - Не надо провокаций! Я ничего не хочу читать! Спрячьте это обратно, слышите? Везич поднялся, сожалеюще посмотрел на Губара и молча вышел из его кабинета. В редакции, где работал университетский друг Везича, обозреватель Зденко Гаврич, было тихо, все сотрудники ушли на обед. Зденко прочитал материалы, которые Везич приготовил для Иво Илича, закурил, молча поднялся и начал стремительно выхаживать из угла в угол. За окнами звенела весна, день был солнечный; вчерашний молчаливый холод сменился многоголосым воробьиным гомоном, весенне врывавшимся в перезвон трамваев и быстрые автомобильные гудки. - Ты хочешь, чтобы мы это напечатали? - спросил наконец Зденко. - Петар, дорогой, это сейчас нигде и никто не напечатает. Мы получили директиву: категорически не касаться Германии, Италии, России и национальной проблемы. Будто бы всего этого нет. Будто нет усташей, и будто люди Мачека не лижут задницу немцам, и будто наши фанатичные сербы не убили хорватских лидеров в Скупщине, и будто усташи не кричат об отмщении, о том, что надо вырезать всех сербов в Хорватии. Все должно быть тихо, понимаешь? Если в газетах ничего не пишут о национальной проблеме, то, значит, ее нет. Понятна логика? Или непонятна? - Понятна. А что прикажешь делать мне? Что мне делать? Вы з д е с ь, вы хоть можете жить иллюзиями, а я живу т а м, а т а м иллюзии кончились, т а м открытое предательство! - Петар, ты думаешь, нам здесь легче? Ты думаешь, жить в состоянии иллюзий лучше, чем лицом к лицу с правдой? Мы тешим себя каждое утро тем, что произойдет н е ч т о, и придет н е к т о, и все изменится, и все станет на свои места, но никто не приходит, и ничто не меняется. . |
