Они садились за стол, Наталья брала вилку себе, а Сигизмунду приходилось снова выдвигать ящик и брать вилку себе. Они никогда не отрезали хлеб на двоих. Только себе. Второй, если захочет, отрежет сам. Таков был финал их совместной жизни.

    А начало… Начало было совершенно другое. Да ладно, что вспоминать.

    Если тебя раздражает манера жены мять тюбик зубной пасты, то пора, браток, разводиться. Это уже диагноз.

    Но секс еще держался - последним бастионом. Потом в одночасье сдался и он. Хватило одного скандала. Ночного.

    Несколько раз Сигизмунд начинал запугивать себя сценами разрыва с Лантхильдой. И - не получалось.

    Лантхильда - не Наталья. Прежде всего, Лантхильда не самостоятельна. Пока. И в обозримом будущем.

    * * *

    Мать навестила Сигизмунда на следующий день после Рождества. Это произошло неожиданно. Позвонила от Веры Кузьминичны - давней подруги, которую всегда навещала на Рождество, - и сказала, что зайдет, раз уж она тут неподалеку.

    Сигизмунд обреченно сказал «хорошо» и положил трубку. В принципе, рано или поздно это должно было случиться. Внутренне он заметался. Убрать все следы пребывания в доме Лантхильды, спрятать Лантхильду!..

    Стоп. Он огляделся по сторонам и понял, насколько прочно вросла Лантхильда в его быт. В рекордно короткие сроки. Спрятать ее не удастся. Ладно, будь что будет. Да и с какой стати он должен что-то прятать. Он давно и безнадежно совершеннолетний.

    В конце концов, всякий раз, когда он полагался на интуицию Сигизмунда-спятившего, все получалось как нельзя лучше. Так что не жди меня, мама, хорошего сына…

    Лантхильда уловила его беспокойство. Тревожно посмотрела. Показала на озо, спросила: «Наталья?»

    -  Хуже, Лантхильд. Айзи. Миино айзи.

    Она покивала, качая «баранками» кос.

    Мать пришла на удивление быстро. Тащила здоровенную сумку. Сигизмунд не успел ее предупредить - мать зацепила шапкой подвешенные над дверью молоток и ножницы, еще одно абсурдное новшество, введенное Лантхильдой после ее «замужества».

    -  Это еще что такое? Глаза же можно выколоть! - сказала мать, отводя ножницы в сторону. - Все у тебя фантазии.

    -  Это, мать, мода такая по Европе идет.

    Услышав слово «Европа», мать странно и цепко поглядела на него. Сигизмунд снял с нее пальто, принял тяжелые сумки.

    -  Это на кухню, Гоша.

    -  Что ты такие тяжести, мать, таскаешь?

    -  Ничего, меня муж Веры Кузьминичны подвез.

    Проявляя все признаки восторга, кобель устремился следом за сумкой.

    -  Ему там тоже есть! - крикнула мать. - Он у тебя кости грызет?

    -  Только не куриные.

    Сигизмунд оставил сумку на кухне и вернулся к матери в прихожую.

    И тут дверь «светелки» отворилась, и вышла Лантхильда. Она двигалась медленно, очень чинно. Остановилась в пяти шагах перед матерью. Сложила руки под грудью и медленно, важно поклонилась.

    Сигизмунд онемел. Мать побелела, на скулах у нее проступили пятна. Еще ничего не было сказано, ни одного слова, но каким-то глубинным внутренним чутьем и мать, и Сигизмунд уже уловили в этом поклоне главное: так приветствует старших хозяйка дома.