-  Скажи мне честно, - вдруг произнесла мать, - у этой твоей - у нее есть отец?

    -  Есть, - ответил Сигизмунд, не покривив душой.

    -  Ты его видел?

    -  Видел. На Ленина слегка похож. Хитрыми глазами. Только бородатый…

    Мать вдруг чего-то испугалась.

    -  На Ленина?

    -  Немножко. Я так, к слову. Не так уж он на него и похож. А что ты испугалась?..

    -  Втравят тебя, сынок, в нехорошую историю…

    Сигизмунд взбесился.

    -  Куда меня втравят? В ловлю селедки?

    -  Тебе видней, - сказала мать. - Я тебя предупредила.

    У Сигизмунда внутри словно сжалось что-то.

    -  Ты знаешь что-то, чего я не знаю? - спросил он. И по наитию прибавил: - От деда?

    -  Ты деда не поминай. Он лежит себе в могиле - пусть и лежит, прости Господи. И вот тебе мой совет: развязывайся ты с этими людьми, и чем скорее, тем лучше.

    -  Да что ты мне указываешь?

    -  Я тебе не указываю. Я тебе советую.

    -  Советчики! Все мне тут советуют! Не дом, а Государственная Дума! Скоро морды друг другу бить начнем, чтоб совсем от парламента не отличить!

    -  А ЭТИ что тебе советуют?

    -  Кто? - опешил Сигизмунд.

    -  Ну твои… датчане.

    -  Не брать «Столичную», а брать «Синопскую» - дешевле и нажористее, - злобно сострил Сигизмунд. - Спаивают они меня. Для того и притащились из Копенгагена.

    И бросил трубку.

    Несколько секунд сидел неподвижно, тупо пялился в застывшие фигуры на экране. Лантхильда тихонько погладила его по руке. Он не пошевелился. Враги человеку - домашние его. Зачем только мать звонила? Из каких соображений? Видит же, что сыну хорошо, - ну так и оставила бы в покое. Нет, надо влезть, наговорить невнятных гадостей, чтобы со дна души муть поднялась…

    Самогонщики сидели с кефиром. Ждали приказа продолжать. Сигизмунд пустил фильм - сам уже в сотый раз смотрит… Поднял глаза на стену, встретился глазами с крамольным дедом.

    Если бы деда занесло паче чаяния фиглярствовать в любительском театре, то он бы с блеском исполнял роли городовых, Держиморд, Угрюм-Бурчеева и прочих монстров российской армии и полиции. Лицо дед имел грубое и надменное. Солдафон и солдафон. Только взгляд тяжелый не по-солдафонски. Такой взгляд Сигизмунд видел только раз, в госпитале, когда навещал друга, - у генерала: тот тяжко нес свои звезды и глядел из-под каракуля так, что встречные приседали. Свинцово глядел.

    И вдруг встал в памяти совершенно забытый, давний эпизод. Встал так живо, как будто вчера это случилось.

    Когда Сигизмунду было лет шесть, ездили они с дедом кататься на лыжах в Парголово. Дед свято чтил физкультуру и до последних дней делал по утрам зарядку. И внука пытался приобщить. Признавал только классический физкультурный комплекс, уходящий корнями еще в 20-е годы.

    В Парголово они зашли в магазинчик - взять хлеба с колбасой, чтобы перекусить на привале - эти привалы Сигизмунд очень любил, потому что дед что-нибудь рассказывал и шутил. Шутил дед неумело, страшновато, а рассказывал - интересно.

    Рассказы деда были о людях Страны Советов. О каждом из дедовых персонажей можно кратко обобщить: «гвозди бы делать из этих людей».