Такеру, как и его тете, не терпелось вернуться на восток. Он по-прежнему не задумывался о своей вине и хотел только поскорее уехать от свидетелей того, что он сделал, хотя, в сущности, ему нечего было стыдиться. Абсолютно нечего. Ему все еще не верилось, что их с Гейбриелом простенькое путешествие обернулось таким несчастьем.

Накануне отъезда Пенелопа внезапно заболела, объявив, что слишком плохо себя чувствует, чтобы ехать. Жара не было, но она жаловалась на ужасную слабость, приступы сильной головной боли и дурноту каждый раз, когда приходилось вставать. Она уговаривала Такера и его тетю ехать без нее, но оба отказались, намереваясь дождаться ее выздоровления от странной болезни.

Шли дни, и каждый ужин становился поистине пыткой. Пенелопе еду носили в ее комнату, и Такер подумывал, что он тоже не отказался бы последовать примеру Пенелопы.

В тот вечер Ричард Барнетт, как обычно, сидел во главе стола, тщетно пытаясь преодолеть неловкое молчание рассуждениями о ранчо и о погоде. Однако через несколько минут он сдался и молча сосредоточился на еде.

Место Такера было на противоположном конце стола, по бокам от него сидели Мел и его деспотичная тетя. Обычно он гордился своей светскостью на обедах, но сейчас присутствие двух недружественных по отношению к нему женщин сковывало его. Кэролайн все еще отчасти винила его в том, что он допустил этот брак. Но что, спрашивается, он мог поделать? А Мел просто презирала его. И у нее имелись основания.

Еда, приготовленная Кармелитой, всегда отличалась изысканностью и разнообразием, но она с таким же успехом могла каждый вечер подавать мясное рагу, никто бы не обратил на это никакого внимания. Барнетт всегда ел с аппетитом, а Такер и обе женщины едва ковыряли в своих тарелках. Почти весь ужин Мел просидела со склоненной головой, чуть прикоснувшись к еде. Такер ждал что она вот-вот извинится, торопливо и неловко, и уйдет, как это происходило каждый вечер.

Услышав, что хлопнула парадная дверь, Мел подняла голову и первой увидела, как он подошел к широким дверям столовой. Она не мигая смотрела на него поверх темной головы Кэролайн Максвелл. Он улыбался ей как ни в чем не бывало.

Он изменился: загорел, волосы отросли и завитками закрывали уши, а щеки покрывала недельная щетина; одет в кожаные штаны и мягкие башмаки.

– Как приятно тебя видеть, Мел, – широко улыбнулся Гейбриел.

– Ни шагу дальше, – предупредил Барнетт, вскакивая и целясь из револьвера в грудь Гейбриела. – Какого черта тебе здесь надо?

Гейбриел остановился, переводя взгляд с Мел на ее отца. Рука Барнетта тверда, в прищуренных глазах – неподдельная ненависть. Он не шутил.

Кэролайн встала и повернулась к сыну. Только тут Гейбриел заметил ее.

– Убери это, Ричард, – приказала она. – Я не позволю тебе застрелить моего сына.

Барнетт опустил револьвер, но не убрал его совсем.

Мел по-прежнему сидела, не произнося ни слова. Обернувшись к ней, Гейбриел понял, что ее ледяной взгляд направлен в его сторону.

Она была не в силах посмотреть ему в лицо. С первых секунд его появления она поняла, что все еще любит его, но этого теперь было недостаточно. Он солгал ей, кто он на самом деле, солгал о Пенелопе и потом исчез. Отныне одной любви недостаточно.

Стремясь поскорее увидеть жену, Гейбриел несколько дней скакал во весь опор. Он был усталым, голодным и грязным. Ныли все мускулы, и на эти глупости не было сил. Он миновал молчавшего Такера и в два прыжка оказался рядом с Мел.

– Мел, – он обнял ее за плечи, почувствовав, как она напряглась. – Посмотри на меня.