Почти каждый день Доул уводил свою скво в леса. Тресси догадалась, чем они там занимаются, после того, как Горький Листок однажды вернулась с пятнами крови на рубахе из оленьей кожи. Тресси мечтала прикончить этого похотливого скота. Хорошо бы подкрасться к нему посреди ночи и забить до смерти прикладом ружья, которое Доул везде таскал с собой с такой гордостью, точно оно было продолжением его великанского тела.

Жаловаться Риду она побоялась – в конце концов, как-то не принято совать нос в чужие семейные дела. Оставалось одно – по возможности облегчать жизнь несчастной индианки. В последние дни перед родами живот у нее стал такой большой, что она почти не вставала с постели.

Впрочем, были в этой жизни и светлые минуты. Рид смастерил для всех сапоги из оленьей кожи и оторочил их кроличьим мехом. Тресси была в восторге от своих сапожек и знала, что зимой они окажутся для нее неоценимы.

Мужчины уже решили, что, едва ребенок появится на свет и немного окрепнет, все четверо двинутся через горы на северо-запад, в старательские лагеря. Мужчины попытают счастья, Доул будет обращать заблудших грешников, Тресси поищет отца, а Горький Листок будет нянчиться с младенцем. План был замечательный – с точки зрения мужчин. Тресси и ее краснокожей подружке оставалось лишь повиноваться, по крайней мере до тех пор, пока они не достигнут более цивилизованных мест.

В эти дни Рид Бэннон так старательно и целеустремленно избегал Тресси, что она даже пугалась: вдруг он все-таки уйдет один, оставив ее на произвол судьбы и милость похотливого Доула?

На самом же деле Риду слишком больно было видеть обеих женщин. Нет, он искренне радовался, что Тресси подружилась с молодой индианкой, но Горький Листок слишком живо и остро напомнила ему о матери. А то, что эта юная славная женщина готовилась произвести на свет дитя, делало воспоминания Рида еще мучительней. Он и не подозревал, как сильно тосковал по матери, покуда в хижине не появились великан-траппер и его скво. По возрасту Доул Клинг вполне мог бы быть его отцом.

Что касается Тресси – всякий раз при виде ее Рид с болью думал о том, что эта нежная и дерзкая красота никогда не будет принадлежать ему. Выздоравливая, Тресси хорошела с каждым днем. Сейчас ее кожа светилась атласной белизной, рыжие волосы ниспадали на плечи пламенными локонами, в зеленых глазах играла жизнь. А стоило ей засмеяться… о боже, стоило ей засмеяться, и Рид едва не умирал от нестерпимого желания.

Потому-то он и бродил в лесах подолгу даже тогда, когда охота выдавалась удачной, а дров для очага было больше чем достаточно.

Близилось время родов. Тресси плохо спала по ночам, с волнением думая о предстоящем событии. В одну из таких ночей юная индианка робко тронула Тресси за руку, соскользнула с постели и присела на корточки на полу. Тресси поднялась вслед на ней, расстелила чистое одеяло, пододвинув его ближе к индианке, которая мерно раскачивалась, уперевшись руками в колени. В лунном свете, проникавшем в хижину через открытую дверь, на стене плясала и извивалась ее причудливая, сгорбленная тень.

С болью Тресси вспомнила, как рожала мама. Как она корчилась в схватках, обливаясь потом, как стонала и выла от боли, покинутая своим мужем, обделенная его любовью. Горький Листок получит и любовь, и заботу от нее, Тресси. Присев на корточки рядом с индианкой, молодая женщина положила ладонь на ее спину.

– Вот так, вот так, моя милая, – ласково приговаривала она. – Не бойся, я с тобой…

Потом она смочила в холодной воде чистый лоскут и обернула его вокруг шеи Горького Листка. Юная индианка почти не стонала, лишь изредка издавала низкие хриплые звуки, но тут же замолкала.

К рассвету Тресси, следившая за схватками, поняла, что роды вот-вот начнутся.