Лицо женщины на фотографии было лишено жизни.

И почему-то было ясно — таким или почти таким оно было всегда.

Мелкие, заострившиеся черты.

Широко распахнутые светлые глаза, почти без ресниц.

Маленький, не правильной формы череп, покрытый редкими слипшимися волосами.

— Нет, это не она. Нет. Та была, конечно, нехороша собой, но не настолько. Простите.

— Не спешите с ответом, Игорь Всеволодович. Вы, помнится, что-то говорили о странности лица, очках с дымчатыми стеклами, за которыми не видно глаз. Поминали вроде бы парик. И неестественно темные брови.

— Да, мне действительно показалось, что на ней парик. И брови тоже были какие-то странные.

— Правильно показалось. Парик, кстати, мы нашли.

Теперь смотрите.

Вишневский придвинул к себе фотографию, из внутреннего кармана пиджака достал ручку — бесцеремонно, короткими резкими штрихами стал рисовать что-то прямо на поверхности фото. Со стороны смотрелось забавно и чуть нелепо — респектабельный, взрослый господин действовал будто расшалившийся ребенок.

Казалось, в следующую минуту он подрисует на лице, изображенном на фото, усы. Как водится.

Д° усов, однако, дело не дошло.

— Художник из меня, конечно, скверный. Но суть вроде схватил верно. Взгляните. Если так?

— Так? Ну, в общем, — да. Что-то есть. Похоже.

Возможно, действительно она.

— Полагаю, так и есть.

— А собственно, что это дает?

— То есть как что дает? Едва ли не главное — подтверждает версию Игоря. То есть Галина Щербакова действительно являлась ему на салоне.

— Вот именно, что являлась. Как призрак. Но — простите мою неблагодарность, Юра, — мы, собственно, и не сомневались в этом.

— Вы, может, и не сомневались, но…

— Это она не сомневалась. А я было уже начал…

Насчет призрака — очень верно замечено.

— Ну нет! Давайте обходиться без мистики. А если с мистикой — то без меня.

— Хорошо, виновата. Юрий Леонидович, вы установили важнейший факт. Но все же с точки зрения мотива и всей дальнейшей фантасмагории — что это дает?

— С точки зрения общей фантасмагории, это отнюдь не единственный и не самый главный факт, который я установил сегодня. И вчера. Но, милые мои, прежде чем требовать с меня отчета, не желаете ли поделиться собственными достижениями? Меня последнее время начинает тяготить практика односторонних подходов. Один юный, но подающий надежды сыщик желал намедни получить аргументированные ответы на вопросы, которые по долгу службы должен распутывать самостоятельно.

— Вы с ними общались… с ребятами из МУРа?

— Разумеется.

— Как они?

— Что именно — как? Как поминают вас? Исключительно недобрым словом. Как сами? Пока — в относительном порядке. По поводу вашего побега разнос, разумеется, был зубодробительный, но до оргвыводов дело не дошло. Пока. Все ждут результатов оперативных действий. И я, между прочим, тоже.

Вышло коротко.

И оба, как никогда остро, почувствовали, что, по сути, не раздобыли ничего, всерьез заслуживающего внимания.

А радость, восторг, усталость — суть одни эмоции.

Не более того.

И сразу вернулось забытое школьное чувство вины.

Когда не выучен урок и домашнее задание сделано кое-как. Через пень-колоду.

Но Вишневский был великодушен.

Хотя несколько загадочен.

— Вот как? Но почему? Отец был… как это говорится, «под колпаком»?

— Наверняка был.