И вдруг — нервы, что ли, подвели? — голос предательски сорвался.

По лицу Лизы пробежала коротая гримаса боли и жалости.

Вишневский замер, натянув один рукав куртки.

— Ну вот что, други, — так и быть! — совершаю почти должностное преступление. Оставляю копии некоторых материалов из того дела. Из них, полагаю, многое станет ясно. Не все. Но всего нет и в деле. Оно, как известно, не раскрыто, хотя и списано в архив.

Изучайте!

Но Лиза с Игорем — спроси кто потом — вряд ли вспомнили бы, как он уезжал.

Простились они с Вишневским, как полагается?

Вероятнее всего — нет, не простились.

Тонкая папка, оставленная подполковником, целиком завладела ими, заслонив собой весь белый свет.

Теперь, однако, было в облике что-то, говорившее о зрелости.

И все же лицо — открытое, чистое, худощавое, с тонкими правильными чертами, большими светло-голубыми глазами, глядевшими прямо и спокойно, — казалось очень молодым. И — по всему — должно было бы вызывать симпатию.

Но что-то мешало. Что-то неуловимое, трудно поддающееся описанию, заставляющее торопливо отвести Взгляд. Не хотелось смотреть на это лицо. А увидев ненароком, хотелось быстрее забыть. Потому как иначе станет это странное лицо тревожить душу ночами, являться в тяжелых снах.

Это, впрочем, вряд ли воспринимало сознание — скорее уж тревожилось подсознание.

Было в лице что-то такое — неотвязное.

И — пугающее.

А что?

Поди разбери.

Людмила Вишневская, похоже, разобрала.

В кабинете их было четверо.

Хозяйка — строгая, застегнутая на все пуговицы, собранная, в любую минуту готовая ко всему.

Юрий не любил посещать жену на работе — в этих стенах она как будто отстранялась, а вернее, отодвигала его на второй план, на первом была работа.

Дома все было иначе.

Потому и не любил.

И сам невольно держал спину прямее, переходил на подчеркнуто официальный тон.

Таким и был теперь второй человек в небольшом кабинете — подполковник Юрий Вишневский.

Третий — Вадим Баринов. Тот держался уверенно.

Не в таких кабинетах довелось побывать. А уж институт Сербского — почти дом родной.

Четвертый — молодой мужчина со странным лицом. Редкая рыжеватая поросль на лице с трудом складывается в короткую, хилую бородку. Он постоянно теребит ее тонкими длинными пальцами. Такими бледными, что издали кажутся голубыми.

— Морозова, — эхом отзывается рыжебородый и согласно, с легкой полуулыбкой кивает головой. — Он был Хранитель. И он учил. Так решили предки.

— Вот видите, он учил, он хранил — а вы его убили.

Нехорошо получается.

— Убил? — Нервные голубые пальцы на мгновение замирают. Мужчина задумывается, пытаясь осмыслить услышанное. Но быстро соображает, о чем речь.

Улыбается собеседникам ласково, кротко, будто прощает невольно нанесенную обиду. — Нет. Что вы! Все не так. Это духи нечестивых пытаются вас запутать, отвести от истины. Они могут. Они многое могут, если тайные знания предков не оборонят. Могут воплотиться в любой образ. Не сомневайтесь, я хорошо понимаю, о чем вы. В ту ночь должно было свершиться предначертание, и я пришел к Хранителю за мечом. Его не было, а они воплотились в его образ и пытались остановить меня. Но я знал. Я их видел, хотя это трудно.

Их порой трудно разглядеть. И сейчас вы не видите, но они здесь и пытаются закружить вас. Их шаманы умеют кружить людей. Люди кружатся, кружатся — и не замечают, как уходит душа… Осторожно! — тихое плавное течение речи неожиданно прерывает громкий визгливый крик.