|
Вы говорите на двенадцати языках... - Пико дела Мирандола, живший полтора века назад, знал восемнадцать языков. - У вас великолепный голос, который заставляет бледнеть от зависти великого итальянского певца Марони, вы с легкостью пишете стихи и в совершенстве владеете искусством - простите меня, сударыня! - покорять женские сердца... - А как же это? Анжелика догадалась, что муж показал рукой на свою изуродованную щеку, и у нее сжалось сердце. На мгновение архиепископ смутился, но тут же с раздражением бросил: - А-а! Уж не знаю как, но вам удается заставить их забыть об этом. У вас слишком много талантов, поверьте мне. - Ваша обвинительная речь удивляет меня и беспокоит, - медленно проговорил граф. - Я даже не предполагал, что вызываю такую зависть. Ведь мне-то казалось, что, наоборот, я обижен судьбой. Он склонился к архиепископу, и глаза его вдруг заблестели, словно в предвкушении хорошей шутки: - А знаете ли вы, монсеньор, что я в некотором роде мученик-гугенот? - Вы? Гугенот? - в ужасе вскричал прелат. - Я сказал - в некотором роде. Вот моя история. Когда я родился, моя мать отдала меня кормилице, которую она выбрала, руководствуясь не вероисповеданием, а величиной ее груди. Кормилица же была гугенотка. Она увезла меня в Севенны, в свою деревню, над которой возвышался замок мелкого сеньора-гугенота. А неподалеку, как водится, был замок другого сеньора, католика, и рядом - католические деревушки. Не знаю, с чего все началось, мне было три года, когда произошла схватка между католиками и гугенотами. Моя кормилица и другие женщины из ее деревни спрятались в замке дворянина-гугенота. Ночью католики взяли этот замок штурмом. Всех, кто там прятался, убили, а замок подожгли. Меня же, полоснув трижды по лицу саблей, выбросили в окно с третьего этажа прямо в снег. Снег и спас меня от горящих веток, которые падали вокруг. Наутро один из католиков, придя в замок, чтобы поживиться чем-нибудь - а он знал, что я сын тулузского сеньора, - увидел меня, подобрал и сунул в корзину, что была у него за спиной, вместе с моей молочной сестрой Марго, единственной из местных жителей, уцелевшей после резни. Нашего спасителя в пути несколько раз застигали снежные бураны, и он с трудом добрался до долины. Когда он пришел в Тулузу, я был еще жив. Моя мать раздела меня, вынесла на солнечную террасу и запретила врачам приближаться ко мне, заявив, что они могут только доконать меня. Так я и лежал несколько лет на солнце. Только к двенадцати годам я начал ходить. А в шестнадцать я уже уплыл на корабле, Вот каким образом я сумел столько всего узнать. Сначала мне помогла болезнь и вынужденная неподвижность, затем - путешествия. И в этом нет ничего подозрительного. Помолчав, архиепископ задумчиво проговорил: - Ваш рассказ объясняет многое. Теперь меня не удивляет ваша симпатия к гугенотам. - Я не испытываю симпатии к гугенотам. - Ну, тогда скажем - ваша антипатия к католикам. - Я не испытываю антипатии к католикам. Я, сударь, человек несовременный, и мне трудно жить в наш век нетерпимости. Мне следовало бы родиться на век или на два раньше, в эпоху Возрождения - даже название больше ласкает слух, чем Реформация, - когда французские бароны открывали для себя Италию и благодаря ей блистательное наследие античного мира: Рим, Грецию, Египет, библейские земли... Барон де Фонтенак едва заметно встрепенулся, и это не ускользнуло от Анжелики. "Он все-таки завел его туда, куда хотел", - мелькнула у нее мысль. |
