– А, братишка! Ну что ж ты сразу-то не сказался, мила-а-ай? А я, стал быть, тебя за энтих принял!..

    Матрос не стал уточнять, кого он разумел под «энтими». Колян, воспользовавшись благоприятным моментом, принялся втолковывать экспансивному матросу, что они вовсе не контра, а свой брат пролетарий, что он, Колян, тоже был матросом на Балтийском флоте и вообще горит делом революции. Афанасьев и дионы – тоже. Матрос оказался вспыльчив, да отходчив, двое пьяных солдат, которые сначала тоже встретили гостей революционной столицы, мягко говоря, не очень приветливо, принялись предлагать им махорку, а толстомясый тип, жующий подсолнухи, даже сунул Жене Афанасьеву в руку фляжку, в которой что-то бултыхалось. Женя машинально выпил. Во фляжке оказался чистый спирт, он ожег Афанасьеву язык и небо, но прошедший журналистскую школу Женя выдержал это испытание с честью. Солдат посмотрел на него, кажется, одобрительно, пожевал, сплюнул черно-желтой от табака и подсолнухов слюной на брусчатку и сказал:

    – Ну, теперь вижу. Если бы буржуй был, так поперхнулся бы – а тут, поди ж, глотка нашенская, совецкая.

    «Вот тебе и борьба за трезвость, – подумал Афанасьев, – ну, кажется, пока что пронесло. Хотя они тут все такие спонтанные, чуть что – за стволы хватаются. Так что нужно держать ухо востро».

    Матрос, назвавшийся Степой, тут же предложил своему «братишке», то есть сослуживцу, Коляну Ковалеву выпить за встречу. Двое солдат предложение поддержали немедленно, и полуживым Галлене и Альдаиру, а равно Афанасьеву оставалось только согласиться: оказать сопротивление они пока что были не в состоянии, да и незачем было. У Жени уже начал выкристаллизовываться в голове план, пока еще далекий, смутный, даже не план, а первые подступы к нему, первые отголоски.

    Шли недолго. Всю дорогу матрос разглагольствовал о своих революционных настроениях, отчаянно сквернословя и хлопая Ковалева по плечам. Галлена от греха подальше старалась укрыться за огромной фигурой Альдаира. Солдаты слушали матроса молча, мычали и размазывали по губам полуразжеванные семечки подсолнуха. Завернули в одну из лавчонок Охотного ряда, над входом в которую был прибит пышный лозунг с роскошными речевыми оборотами:

    КОММУНИЗМ РОЖДАЕТСЯ В МУКАХ ГОЛОДА И НУЖДЫ, НО ОН НЕПРЕМЕННО ВОСТОРЖЕСТВУЕТ В СЧАСТЬЕ И РАДОСТИ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

    «Да уж, – восторжествует, – подумал Афанасьев, – и человечество, я смотрю, под этим лозунгом представлено отборное!»

    Вот тут Женя оказался совершенно прав. «Под лозунгом», то есть в кабаке довольно грязного и низкого пошиба, в самом деле был представлен «цвет человечества»: две проститутки в дурацких сапогах и шляпках, пьяный извозчик, спящий мордой в холодной овсяной каше, несколько таких же солдат и матросов, пятеро здоровенных сельских мужиков, от которых на весь трактир воняло конюшней, они при этом издавали ржание, которому позавидовал бы жеребец. Два типа с лицами карточных шулеров играли в ножички. Они попеременно втыкали массивный, с широкой рукояткой нож в грубые, обшарпанные доски стола. Возле прилавка на высоком дубовом табурете торчала чья-то тощая фигура, активно жестикулирующая верхними конечностями и то и дело выкидывающая в воздух кулачок, похожий на обглоданный собаками мосол. Над кривой линией плеч, над грязным воротничком плавало узкое лицо с утиным носом, на котором криво повисло пенсне; человечек тряс засаленными кудрявыми волосами и вопил:

    – Открывающийся завтра Третий съезд комсомола перевернет новую страницу в истории нашей революции и борьбы с кровавыми отбросами издыхающей буржуазии! Проклятый Врангель в тщетных корчах пытается задушить молодую республику, враги повсюду, они не дремлют ни секунды, и даже сейчас, быть может, они среди нас!.