– Верно, – отозвался второй, сплевывая подсолнухи прямо на стол. А матрос промолчал. Видно, сам понял, что с ним за одним столом сидят не ИХ ТОВАРИЩИ. Не товарищи они им.

    А это приговор. И бесполезно ему, Афанасьеву, с его врожденной интеллигентностью, с его тонкими чертами лица, с отличными белыми зубами начала двадцать первого века (каких не было тогда ни у кого) и правильной, поставленной речью – бесполезно косить под своего брата пролетария. Даже Колян, даже он едва ли мог сойти за своего, а уж дионы – с их аристократическими, нечеловечески красивыми лицами богов древнего мира – они уж точно не вписывались в страшный мир озверевшей толпы, думавшей обрести свободу, а получившей ад на земле.

    Женя же попытался побарахтаться. Он встал и сказал:

    – Ребята, за что же в комендатуру? Я…

    Но у кого маузер и бычье выражение лица, тот и прав. Солдат заорал на него, заглушая даже вопли оратора на табурете:

    – И нечего мне тут разводить агитацию промеж народных масс! Ты – чуждый элемент, вот ты кто! Сатрап, сучье вымя! Молчать вашему брату побольше надо было бы, вот что!..

    – А то гля, у его и у ейной бабы такое лицо, как будто они только что из тиятры вышли!.. – поддержал второй, а матрос сказал веско:

    – А и то. Как же я сразу не углядел. Х-хытерр враг!.. Маскируется под своего, а только пролетарское чутье не обманет!..

    И выпил.

    – В ЧК их, и вся недолга, а вот только бабец сочный, жалко этак вот сразу. Самим такую сласть надо бы, – коряво сказал Гриха, выпячивая толстые губы.

    – Это да.

    – Ну, так тягай ее наверх, там меблирашки от прежних остались, там мы в прошлый раз с одной курсисткой позабавились.

    «Влипли», – беззвучно простонал Афанасьев.

    «Ребята полные беспредельщики, – подумал Ковалев, – таких я даже в девяносто третьем, в бригаде Васи Рваного, не видал. Отморозки конкретные, блин!»

    Солдат встал и, сделав несколько шагов к стене, потянул на себя визгливую дверь с наклеенным на ней плакатом с косноязычным стишком следующего содержания:

    Зарежем мы алчную гидру,

    Тогда заживем, хлеб жуя,

    Рабочий и пахарь, зароем

    Мы в землю попа и буржуя.

    Под этим поэтическим перлом красовался чудный рисунок: рабочий с гипертрофированными, как у Арнольда Шварценеггера, бицепсами и крестьянин с лошадиной мордой волокут упирающегося пузатого буржуя с золотой цепью на шее и в бутафорском котелке, а над ними летит поп в развевающейся рясе – ему только что отвесили грандиозного пинка, почти как в «Сказке о попе и работнике его Балде».

    Солдат обернулся к Галлене и, пошатнувшись, поманил ее маузером:

    – Идем-ка сюда, барыня. Отведаешь солдатских гостинцев. А то не всё ж тебе с офицерьем и прочей публикой валандаться. Иди, иди!..

    Седевшая неподалеку компания мужиков отпустила похабную реплику.

    «Ничего себе делегаты съезда, – подумал Афанасьев задрожав, – они нас и за людей не считают!.. Нужно что-то делать!.. Нужно что-то… э-эх!..»

    Он вскочил и, взяв Галлену под локоть, повел ее к двери с наклеенным плакатом. Колян смотрел на него, выпучив глаза, и ничего не понимал. Афанасьев трусливо улыбнулся солдату Грихе, тот ткнул ему в живот маузером и осклабился:

    – Молодец! Сразу понял, что неча становиться на дороге у пролетария! Давай-ка сюда свою барыньку! Она у тебя что, пьяная или дури какой нанюхалась? Тащи ее сам по лестнице наверх, а мы ужо проконтролируем!

    Краем глаза Афанасьев видел, как Ковалев пытался приподняться из-за столика, но матрос грубо хлопнул его по локтю и велел сидеть.