И солдат полез за обшлаг шинели и вынул длиннющий, с полметра, документ, в котором говорилось, что предъявитель сего, воин Второй Конной Григорий Кожухов, политотделом армии направлен на Третий Всероссийский съезд комсомола в качестве делегата.

    – Ты, значит, кавалерист? – влез матрос. – А форма одежды, я посмотрю, пехотная.

    – Сам ты – пехотная… вошь! – немедленно обиделся Григорий Кожухов и стал запихивать документ обратно. – У нас, между прочим, бои шли, и с обмундированием туго! А эта, вишь, новенькая форма, нам ее на складе выдали. И что ж, что солдатская?.. Душой я кавалерист!

    – Да не кипятись, братишка, – вмешался Ковалев. – Товарищ матрос тебя, типа, вовсе и не хотел обидеть.

    – А я тоже на съезд, – объявил матрос. – Из Питера я. И мандат не хуже твово имею, а сознательность и повыше.

    – Ну, хватит, – вмешался второй солдат. – Буржуев не добили, а уж между собой свару затеваем. А буржуй сидит себе в уголке и радуется.

    – …беспощадно… добить!.. пролетарская законность!.. – донеслись до них отрывочные вопли кучерявого оратора, неистовствующего на табуретке.

    – Вот это верно, – поддержал матрос. – С буржуями и ихним офицерьем цацкаться нечего. Когда я был в Харькове, там одного полковника, сволочь, живьем зажарили. А то что ж, им одним душегубствовать?.. Товарищ Саенко, председатель тамошней чрезвычайки, никому спуску не дает. И товарищ Северный, что был в Одессе.

    – Факт, – сказал кавалерист в пехотной форме Григорий Кожухов и выпил водки. – Давить без пощады. Они нас хочут потопить в крови, так сами же ей и захлебнутся. Надысь в Рязани постреляли тыщу попов. Загнали в ихнюю церкву и постреляли, а потом взорвали ко всем чертям. Неча дурманить народные массы ихними религиями! – бодро закончил он.

    Афанасьев и Ковалев содрогнулись. В голове Жени некстати проклюнулся анекдот на основе современной рекламы, который в контексте всей этой ситуации звучал чудовищно: «Вызывает Ленин Дзержинского и говорит: „Товагищ Дзегжинский! Для блага геволюции агхинужно и агхиважно повесить тгиста-четыгеста помещиков и капиталистов!“ – „Товарищ Ленин, указывайте точнее: скока вешать?“ Затертый и уже не смешной для современных людей, анекдот этот показался огненными строчками из Библии в дымном аду охотнорядского кабака. Афанасьев поймал на себе взгляд матроса и пробормотал что-то о том, будто для блага революции хороши все средства. Он был противен сам себе. Страх, одуряющий, вязкий, холодным земляным червем вполз в жилы. Эти распущенные мальчишки, лет на десять моложе его, размахивающие оружием с сознанием полной своей вседозволенности, возомнившие себя хозяевами и вершителями судеб всех и вся… это показалось ему каким-то затянувшимся кошмаром, и Афанасьев стал тереть глаза, чтобы проснуться. Фигурант из „сна“, Григорий Кожухов, посмотрел на него насмешливо и сказал:

    – А всё-таки ты не наш. Чистенький какой-то, гладенький. И эти твои… которые с тобой. Всё-таки доставим вас в комендатуру, там проверят, контра вы али нет. Верно говорю?..

    – Верно, – отозвался второй, сплевывая подсолнухи прямо на стол.