Он отвернулся и пошел под снегопадом к станции подземки, шепча кому‑то еще одно обещание.

«А когда я доберусь до тебя, отец Билл Райан, доставлю тебя сюда... но сначала заставлю отведать всего, что ты сделал с несчастным ребенком».

Глава 11

Северная Каролина

Насчет воровства Раф оказался прав. Дело пошло легче. Это совершалось против ее воли.

При каждой мелкой краже Лизл искала в себе чувство вины, в каждом случае пыталась найти признаки угрызений совести, но, несмотря на все старания, вины не чувствовала, сожаления становились все слабее, все легче, пока не разлетелись в прах, который сыпался как песок сквозь пальцы.

Она переменилась. Очень многое теперь видела в другом свете. Например, собственных родителей...

На Рождество ей пришлось ехать домой. Выхода не было. Не хотелось расставаться с Рафом, но его тоже ждала семья, так что на праздники они разлучились.

Это был полный кошмар.

И полное прозрение. Она никогда раньше не понимала, До чего ничтожны ее родители. Какие они мелочные, самовлюбленные. Они практически не обращали на нее внимания. В сущности, их интересовало только одно – они сами. Им надо было, чтобы она провела праздники дома, не потому, что они действительно хотели ее видеть, а потому, что так полагается: единственный ребенок на Рождество должен быть дома. Ничего из происходящего у них за дверью их не занимало и не волновало, за исключением того, как они выглядят в глазах окружающих.

Воспоминание об обеде в рождественскую ночь еще живо в памяти – как она сидела и слушала их разговоры. Мерзкие пошлости, колкости, ревнивые замечания. Тонко рассчитанные, целенаправленные и язвительные, оскорбительные намеки, когда они расспрашивали, как она собирается делать карьеру, не хочет ли еще раз выйти замуж и подарить им внуков, чтобы они догнали своих старых друзей Андерсонов, у которых уже трое. Она никогда раньше не знала родителей, и несколько месяцев с Рафом открыли ей глаза.

Все это было тягостно. И приводило в ярость. Лизл спрашивала себя, что, в сущности, сделали эти люди как родители. Кормили ее, одевали, давали крышу над головой – она признает, это уже кое‑что, ибо не все родители делают для детей даже это, – но, кроме удовлетворения жизненных потребностей, чем обеспечили? Что они ей передали?

Она была потрясена, когда осознала, что в ее жизни нет главного, на чем следовало сосредоточиться. Ее вырастили и выпустили в мир без компаса. А поскольку она со своей стороны ничего не предпринимала, чтобы поправить дело, ей оставалось плыть по волнам в полном смысле слова – в эмоциональном, духовном и интеллектуальном плане.

На следующий день после Рождества она улетела назад в Пендлтон. И была невероятно обрадована, обнаружив, что Раф ее ждет.

И сейчас он стоит рядом с ней на тротуаре неподалеку от ювелирного магазина Болла. Они только что совершили двадцать вторую кражу.

– Хорошо, – подытожил Раф. – Кому же из случайных счастливцев прохожих достанется наша добыча?

Лизл вглядывалась в лица проходящих мимо покупателей, для которых уже миновал рождественский бум, и тех, кому пришлось позаботиться об ответных подарках, потом перевела взгляд на золотую булавку с бабочкой, зажатую в ладони, несколько минут назад украденную с прилавка. Ее очаровывала тончайшая филигрань на крылышках.

– Никому, – проговорила она.

Раф повернулся к ней, подняв брови.

– Что?

– Она мне нравится. Пожалуй, оставлю себе.

Слова эти поразили ее. Как будто они сами ожили и сорвались с губ вопреки ее воле. Но это правда. Она хочет оставить булавку себе.

Медленная улыбка расплылась на лице Рафа.

– Никакой вины? Никакого раскаяния?

Лизл прислушалась.