– Мне нужен тот, кто привез Дэнни Гордона. Кто из вас?..

Отец Райан вдруг оказался на ногах прямо перед врачом.

– Я! С ним все в порядке? Он выжил?

Врач сел и вытер рукой лицо. Ренни заметил, что рука дрожит.

– Никогда в жизни не видел ничего подобного этому мальчику, – произнес он.

– Никто никогда в жизни не видел! – крикнул священник. – Но он будет жить?

– Я... я не знаю, – сказал врач. – Я имею в виду не раны. Я встречал людей, покалеченных еще хуже в автомобильных авариях. Я имею в виду, что он должен быть мертв. Он должен был быть мертв, когда вы его сюда везли.

– Да, но он не был, – сказал отец Райан, – так в чем же...

– Дело в том, что он потерял слишком много крови, чтоб выжить. Вы его нашли. Много там было крови?

– Сплошь залито. Я, помню, еще подумал, что никогда не воображал, что в человеческом теле столько крови.

– Правильно подумали. А когда вы его обнаружили, кровь еще шла?

– М‑м‑м... нет. Я тогда не обратил на это внимания, но теперь вспоминаю... нет. Кровотечения не было. Я решил, что из него вся кровь вытекла.

– Точно! – подтвердил врач. – Именно так и случилось. Из него вытекла вся кровь. Вы слышите, что я говорю: в теле мальчика не было крови, когда вы его сюда привезли! Он был мертв!

Ренни почувствовал, как спина у него леденеет. Этот док похож на свихнувшегося. Может, он в самом деле после попойки.

– Но он был в сознании! – крикнул отец Райан. – Он стонал!

Врач кивнул.

– Знаю. Он оставался в сознании в течение всей операции.

– Иисусе! – охнул Ренни, чувствуя, будто кто‑то двинул ему кулаком в живот.

Отец Райан рухнул назад на диван.

– Мы не нашли ни одной вены, – говорил в пустоту доктор. – Все плоские и пустые. Такое бывает при гиповолемическом шоке[19], но мальчик не был в шоке. Он был в сознании и плакал от боли. Так что я сделал разрез, обнажил вену и ввел катетер. Пытался добыть каплю крови для анализа, но вена была сухая. Тогда мы принялись быстро вводить декстрозу[20]и физиологический раствор и переправили его наверх, чтобы начать зашивать. И там уже развернулось истинное безумие.

Врач помолчал, а Ренни увидел на его лице выражение, которое замечал иногда у старых копов, оттрубивших лет по тридцать, вообразивших, что все уже повидали и больше ничто никогда их не удивит, а потом жесточайшим образом убеждавшихся, что город не обнажает до конца свою изнанку и всегда держит кое‑что про запас для умников, вообразивших, что все уже повидали. Этот док наверняка воображал, что уже все повидал. А теперь убедился, что это не так.

– Он не поддался наркозу, – продолжал врач. – Хал Левинсон двадцать лет при мне анестезиологом. Один из лучших. Может быть, самый лучший. Он испробовал все, что мог – от пентатола до галотана и кетамина и обратно, и ничего не подействовало на этого ребенка. Даже глубокая спинномозговая блокада не заставила его потерять сознание. Ничего не действовало. – Голос его становился громче. – Вы меня слышите? Ничего не действовало!

– И... и вы не стали оперировать?

Лицо врача еще больше обмякло.

– О, я стал «оперировать». Я «прооперировал» его в лучшем виде. Я влез в живот этого ребенка, сложил туда все внутренности, как подобает, а потом зашил. Я зашил также раны на руках и ногах. И он дергался и крутился при каждом стежке, так что нам пришлось его привязать. Да, мы снова собрали его целиком.