Вечером Валентин доложил о своих выводах полковнику Семенову. Тот подумал немного и согласился. – Хорошо, Валя, – сказал он. – Готовь операцию. Уже на следующий день Кравцов и двое консультантов – спецов НН – начали изучать распорядок дня и традиционные маршруты некоронованного короля столицы и его правой руки – Резо.

Морда была опухшей, в многодневной щетине. Глаза мутные, в красноватых прожилках. Андрей отвернулся от зеркала. Прошлепал босиком в комнату, приложился к бутылке с пивом. Кто знает, что такое многодневный запой, – тот поймет… Он пил, громко булькая горлом. Кадык судорожно ходил вверх вниз. Остановись, сказал он себе. И продолжал пить. Остановись. Надо остановиться… бутылка опустела, и Андрей остановился. Сел на диван со смятой простыней и выудил из пачки сигарету. Интересно, какой сегодня день? Пошатываясь, прошел в кухню. Электронные часы высвечивали время 12.32 и дату 17.09.94. Так, – подумал он, – не слабо я попил… Надо тормозить.

– А стоит ли? – мерзким голосом спросил Леня Голубков из за спины и захихикал.

– Заткнись, урод, – ответил Обнорский. Потом он подумал, как выглядит сейчас со стороны: опухший от пьянства, небритый мужик, который разговаривает сам с собой… картинка!

Он перевел взгляд на окно: березы уже кое где пожелтели. На пороге стояла осень. Под одной из берез приткнулась машина с двумя волкодавами… снова захихикал Голубков.

– Ага, – сказал он, – стоят. Ждут. Деваться тебе некуда, ур р род.

Андрей подошел к окну, отдернул штору. «Волги» внизу не было! Вместо нее стоял какой то безжизненный, замызганный, пыльный, серый «жигуль». Вот это номер! Они сняли наблюдение? Андрей завертел головой – «Волги» точно нигде в пределах видимости не было. Они сняли наблюдение!

Переднее стекло «жигуленка» опустилось, и из него вылетел окурок. За спиной бесновался Леня Голубков. Он выл и хохотал, он повизгивал по поросячьи, катался по полу и дрыгал ногами.

Обнорский почувствовал озноб.

«Чао, бамбино, сорри», – пропел Голубков фальшиво.

После самого поверхностного – на бумажном уровне – ознакомления с личностью Обнорского Серегина майор Чайковский знал почти наверняка, что к наркотикам тот никакого отношения не имеет. Парень много лет занимался спортом, дорос до уровня мастера по дзюдо. В городской «молодежке» работал весьма интенсивно. Для наркомана это нехарактерно. Чайковский не поленился полистать подшивку газеты и обнаружил среди прочих материалов Серегина статью с названием «Наркотики – дорога в ад»… Ну, все ясно.

В жизни, конечно, разные повороты бывают. Мимикрия – понятие не только биологическое, но еще и социальное, политическое, профессиональное. Перекрасившихся сволочей вокруг полно. Но в случае с Серегиным сомнений не было: какой он, к черту, наркот? Может, когда по молодости и баловался… Может быть, во время службы грешок был. Восток – дело тонкое, Петруха. А нынче – навряд ли. Вот со спиртным проблемы у журналиста явно имеют место быть. Об этом Чайковскому и в университете намекнули, да и попадание в вытрезвитель было зафиксировано по учетам ГУВД. Но для 12 го – наркотического – отдела УУР бытовое пьянство не представляло никакого интереса.

Пятнадцать лет службы напрочь лишили юношу из интеллигентной петербургской семьи каких либо иллюзий. Чайковский прошел по их хрустящим осколкам босиком. Изрезанные ноги давно зажили и покрылись прочными мозолями профессионального цинизма. «Я подл, – иногда говорил о себе старший опер. – Но в меру». Жесткая, порой жестокая, ментовская работа быстро вышибает из мозгов остатки романтической дури. Романтика – это, ребята, по другому ведомству.