Переводи на другую работу… Двое суток Палыч не мог принять никакого решения. Он стал зол и раздражителен. Окружение принимало это как реакцию на несостоявшееся отравление. В этом, разумеется, была доля истины. Но основная причина лежала в дилемме: убивать или не убивать подполковника РУОПа Никиту Никитовича Кудасова?

Завалить лютого мента – и сразу отпадут некоторые щекотливые вопросы. Но появятся другие, среди которых гнев уже и так достаточно озлобленного РУОПа. Оставить все как есть? И потерять остатки авторитета в глазах Наумова… А ведь Антибиотик сам к нему пришел с просьбой по Кудасову. Решай проблему, сказал Николай Иваныч. Сроку тебе – месяц.

Утром шестнадцатого сентября один из тех людей, кому Палыч еще более менее доверял, позвонил в Ростов на Дону некоему Валерию Мерзлову и передал привет от Виктора Палыча. И еще сказал, что Палыч хочет заказать профессиональный фотопортрет своего друга. Хорошо, – ответил Мерзлов, – можем сделать портрет. Профессионально. А что, это срочно? – Не особо, – сказал звонивший, – но в течение месяца надо постараться. – Сделаем, – ответил Мерзлов, – ждите фотографа. Аппаратуру свою тащить или вы обеспечите? – О чем разговор? Обеспечим.

Почти одновременно в Москве, в кабинете полковника Семенова, произошел аналогичный разговор. Семенов и Кравцов сидели напротив друг друга, а на столе между ними лежали серые конторские папки с завязочками. «Гурген» было написано коричневым фломастером в правом верхнем углу на одной. На другой – «Резо».

– Безусловно выполнимо, – сказал Кравцов. – Более того – руки чешутся. Эта мразь уже давно поперек горла, но…

– Что но? – спросил Семенов.

– Но эта акция может вызвать большой шухер.

– Не может вызвать, а обязательно вызовет, Валя. Но я в этом ничего опасного для нас не вижу. Пусть они погрызутся между собой. Ты полистай досье, освежи информацию. При всем его могуществе врагов у него полно.

– Это верно. – Кравцов взял папку. – Не зря же его братца расстреляли вместе с Федей Бешеным на Якиманке. Кому то он мешает. И Резо тоже.

– Вот вот, – ответил Семенов. – Ты давай подработай несколько вариантов – и начинайте. Времени лишнего нет.

– Понял, – сказал Валентин. Он вышел с папками, прижатыми к левому боку так, чтобы надпись в правом верхнем углу была не видна. В своем кабинете Кравцов сел за стол, закурил и открыл досье. Воровская биография кутаисского еврея из многодетной семьи Гиви Чвирхадзе началась, можно сказать, в нежном возрасте – он воровал с тринадцати лет. Время было тяжелое, голодное, послевоенное. Милосердие и готовность поделиться последним запросто уживались с готовностью изувечить пойманного воришку… Вокзалы и бесчисленные толкучки разоренной страны наполняли бездомные, беспризорники, инвалиды. Золото обменивалось на хлеб, потеря продовольственных карточек была катастрофой. Нечего удивляться, что вора, схваченного за руку, били беспощадно. Вот в такое время начал воровать Гурген. Из Кутаиси он к восемнадцати годам перебрался в столицу. О, здесь было где развернуться! После сонного Кутаиси Москва казалась центром Вселенной. Воров всех мастей здесь было полно. И оперов тоже. Так что школу Гурген прошел хорошую. В двадцать два его короновали. А корону то воровскую заслужить надо! И делами, и сроками, и поведением на зоне. Гурген, бесспорно, заслужил: в делах был удачлив, у хозяина достоинства не ронял… К шестидесяти годам он имел четыре судимости с суммарным сроком двадцать три года. Первый срок получил еще в сорок восьмом за карманную кражу. Потом была еще кража, потом – ношение огнестрельного оружия. Последний срок вор в законе Гурген получил в восьмидесятом.