– Прольется скоро кровушка, – сказал майор.

– Что? – спросил полковник невнятно. Он жевал бутерброд с салями, слегка чавкал и причмокивал блестящими губами.

– Да вот, – мотнул Чайковский головой в сторону экрана, на котором что то скандировали седобородые аксакалы в папахах.

– А а; это… Ерунда! Мы этих черножопых мигом раком поставим.

– Конечно, – согласился опер. Иронии в его голосе полковник не уловил – он открывал банку с пивом. Пиво потекло в бокал, поднимая белоснежную шапку пены.

– Это все херня, Витек… Ты мне лучше скажи: тебе фамилия Серегин знакома?

– Вы имеете в виду руоповского опера, которого во Всеволожске цыгане порезали?

– Нет, Виктор. Я имею в виду писарчука одного из нашей городской «молодежки». Есть там некто Андрей Серегин. Он же – Обнорский.

– А а, читал пару раз его материалы.

– И что думаешь? – спросил полковник и отхлебнул пива. На верхней губе осела полоска белой пены. Тихорецкий стер ее ладонью левой руки.

– Вроде ничего. Толково.

– Толково, значит? Обсирает он нас всех толково.

«Вот и обозначилась фигура», – подумал майор. – «Только от меня то что надобно?» Он промолчал, ожидая продолжения.

– Говнище на нас льет твой Серегин. Бочками. Цистернами. Таким писарчукам яйца рвать надо! Распустились, бляди, от полной вседозволенности. А мы с ними цацкаемся, боимся, понимаешь, им хвост прижать… Верно, Виктор?

– С безответственных клеветников нужно, разумеется, спрашивать.

«Сажать нужно подонков. Однозначно», – сказал с экрана самый большой либерал демократ с мокрыми губами.

– Во! Слыхал? – сказал полковник и коротко хохотнул. – Даже этот пидор отмороженный тему правильно понимает.

«Интересная темочка», – подумал опер. Вслух спросил:

– Ну а я то какое отношение к этому имею?

– Прямое, Витя, прямое, – отозвался Тихорецкий и взялся за бутылку «Посольской». – Давай ка продолжим…

– Я, Пал Сергеич, вообще то за рулем.

– Э э, брат… Ты что, ГАИ боишься?

Павел Сергеевич налил водку в стопки бочоночки.

– Поехали! Чтоб болт стоял и деньги были, как говорят халдеи.

Чокнулись, выпили, закусили.

– Так вот, вернемся к Серегину… Есть мнение, товарищ майор, – полковник ткнул пальцем в потолок, – что этого говнюка надо закрыть для перевоспитания, так сказать… Чтобы он тут воду не мутил, а изучил материал изнутри. Глубоко, понимаешь ли, проник в тему. Журналист, так сказать, меняет профессию…

Полковник засмеялся. Водка уже начала действовать, щеки у Тихорецкого порозовели, в глазах появился блеск.

– Ну а я то все же при чем, Пал Сергеич?

– Ты опытный опер, Виктор Федыч. Есть мнение, что справишься.

Чайковский промолчал. Тихорецкий продолжил:

– Надоели эти трепачи наркоманы пидоры. Хоть бы помалкивал… так нет, сам же по уши в дерьме, а норовит обосрать правоохранительные органы. И вся их среда богемная такая же – каждый третий пидор, каждый второй – наркоша. Каждый первый – урод, так сказать.

– У вас есть информация, что Серегин – наркоман? – осторожно спросил Чайковский. – Или пидор?

– Займись, Витя… Копнешь поглубже – информация будет. Тебя учить не надо.

Теперь оперу все стало ясно: информации, компрометирующей журналиста, у полковника нет, и ему, майору Чайковскому, предлагается ее найти. Скорее всего: организовать искусственно. Ему стало ясно, что ссылки Тихорецкого на чье то высокое мнение – не более чем дымовая завеса.