– Садитесь, пожалуйста, назад, – вежливо сказал Саня. – А то мне выходить на Литейном.

Батон еще колебался – садиться ли ему вечером в машину с двумя мужиками, но Блинов его сомнения быстро разрешил: он коротко ударил искусствоведа в живот и ловко втолкнул охнувшего Вову в машину. Все для Батонова мгновенно и неожиданно переменилось – только что он стоял на улице, веселый и свободный, в предвкушении кайфа, приятного разговора и приятного секса в хорошей компании. И вообще – все в жизни было хорошо. Замечательно. Классно!… Он ведь молод, умен, красив… бабы от него тащатся… О, все классно! И вдруг – резкая боль и стремительное падение в темное нутро страшной машины. Он не мог даже вздохнуть – кулак старшего лейтенанта Блинова врезался в солнечное сплетение искусствоведа, как ядро. Из вытаращенных глаз катились слезы, вспыхивали какие то яркие пятна. Чужие сильные руки бесцеремонно швырнули его в машину – как щенка, как мешок с картошкой. Он больно ударился обо что то лбом, в желудке горел огненный шар, накатывала тошнота…

Он очухался только спустя секунд двадцать, когда машина уже неслась по улице. На руках у Вовы были наручники.

– Что… вы? – выговорил он. – Куда?

– В казенный дом, урод, – ответил страшный человек, который его ударил. И улыбнулся беззубым ртом.

– Вы… я… Я – журналист!

– О о! Так это же в корне меняет дело, – воскликнул другой. Тот, который сидел за рулем. – Что же сразу то не сказали?

– Да, вот именно, – подхватил беззубый. – Что ж вы сразу не сказали?

– Так вы же… сразу – кулаками.

– Как – кулаками? – удивился тот, что сидел за рулем. – Александр Николаевич, вы ударили господина журналиста кулаком?

– Ну что вы, Виктор Федорович? Я – кулаком? Господина журналиста? Никогда! Никогда, – горячо и патетически говорил Блинов, – я не позволю себе даже пальцем ударить журналиста! Бить журналиста? Как это низко, мерзко… Обидеть журналиста – все равно что обидеть ребенка. Верно я говорю?

Сашка обернулся к Батонову, и тот понял, что над ним просто издеваются. Он прикусил нижнюю губу. Боль понемногу отступала, зато наваливался страх. Подленький, гнусный страх…

– А вы… кто? – спросил Батон. Чего уж спрашивать? И так уже догадался. Но все таки спросил.

– Мы из всемирной лиги защиты наркозависимых журналистов, – ответил Блинов торжественно.

– Ага, – подтвердил Чайковский. – При ООН. Неофициальное название – двенадцатый отдел уголовного розыска. Не слыхали?

Батонов покусывал нижнюю губу… Вот, значит, как! Влип! Два коробка с анашой во внутреннем кармане… Господи, что делать? Что теперь делать то? Вот ведь ерунда то какая…

– Может, договоримся? – сказал искусствовед неуверенно.

– Отчего ж не договориться? – ответил Чайковский. – Разумные взрослые люди всегда могут найти общий язык…

– А?… А вот и хорошо, – облегченно выдохнул Батон.

– Конечно, хорошо, – подхватил Блинов. – Мы за конструктивный диалог, построенный на идеях тоталитарного плюрализма и плюралистического тоталитаризма. Это у нас строго!

Батонов понял, что над ним снова издеваются и найти общий язык не получится. А два проклятых коробка так и лежали во внутреннем кармане пиджака. Никуда от этого не деться… Даже не сбросить – скованные наручниками руки не дают такой возможности. Дворники восьмерки шастали по лобовому стеклу: туда сюда… туда сюда… Беззубый опер что то вещал про взаимопонимание, новое мышление и долгосрочное партнерство во имя мира и гуманизма… Батонов покусывал нижнюю губенку и тоскливо слушал весь этот бред.