– Сколько? – наконец спросил он. Беззубый опер прервал свой бесконечный и бессмысленный монолог и сказал:

– Только ради высоких гуманистических идеалов… только ради них, наш дорогой друг журналист. Всего один миллион.

Машина выкатилась на Мытнинскую. Батонов не верил своим ушам: значит, все таки берут? И всего миллион? Господи, всего миллион? Да это… Вова радостно улыбнулся.

– Миллион баксов, урод, – грубо сказал Блинов. И добавил, усмехнувшись: – Хорош базарить, приехали.

Чайковский остановил машину возле здания Смольнинского РУВД. И как то все сразу стало ясно Вове Батонову.

– Постойте, – заторопился он. – Постойте. Будьте вы людьми то… давайте договоримся. Найдем нормальный вариант… А?

– Вылезай, гнилуха, – зло сказал Блинов и распахнул дверцу машины. – Вылезай, конечная…

– Ты не прав, Александр Николаевич, – весело произнес Чайковский, – конечная будет на зоне. А здесь так – пересадка.

Андрей Обнорский испытывал тягостное беспокойство. Впрочем, это слово никак не может передать, что он на самом деле испытывал. Он плохо спал, ворочался, то и дело покрываясь липкой испариной, и никак не мог провести четкую границу между сном и бодрствованием… Вставал и курил ночью, пил чай. На работу приходил невыспавшийся и разбитый. Иногда замечал сочувственные взгляды своих коллег. Впрочем, иногда замечал и злорадные… Что ж, не все в городской «молодежке» его любили. В редакции с момента появления Обнорского пошли гулять по кабинетам шепотки: комитетский. А как же: бывший офицер, служил за границей. Явно – комитетский мальчик. А уж в начале девяностых отношение к КГБ у демократической прессы известно какое было!

Потом, конечно, у многих отношение к Андрею изменилось. Но не у всех… Впрочем, он на это плевал. Что то давило Обнорского, угнетало страшно. Да и могло ли быть по другому? После всех последних событий: после прощания с Катей и душевных бесед с Николаем Ивановичем Наумовым? Да нет, конечно… иначе быть не могло. Но все же Андрей ощущал приближение какой то новой беды. Кто то умелый и беспощадный натягивал веревки с флажками. Обкладывал, обкладывал – замыкал кольцо. Посмеивался и загонял в патронники тяжелые цилиндры картечных патронов. И знал – добыче уже не уйти.

А добычей был он – Андрей Обнорский. Одинокий, раненый, со вздымающимися и опадающими от тяжелого бега боками. Офлажкованный, он будет идти туда, куда его гонят… Туда, где в осенней мокрой листве стоят стрелки и напряженно сжимают взведенные ружья. Их псы нервно нюхают воздух и дрожат от возбуждения. Скоро! Скоро начнется большая охота!

Андрей был близок к тому, чтобы снова запить. Но держался, говорил себе: это не выход. Это не выход, говорил он себе…

А есть ли выход?

Чайковский, Блинов и – между ними – журналист Батонов в наручниках вошли в дежурную часть Смольнинского РУВД. Обоих оперативников здесь хорошо знали.

Дежурный был в хорошем расположении духа, настроен пошутить. Он вскочил, вытянулся по стойке смирно и бодро доложил майору:

– Здрав жлав, товарищ генерал майор. Оперативный дежурный лейтенант Мальцев. Дежурство принял. В камерах находятся четверо правонарушителей. Используем на внутренних работах РУВД, девять человек для отправки в суды. Трое по 122 й ожидают получения санкции на арест. Табельное оружие, боеприпасы – в наличии.

– Вольно, товарищ генерал лейтенант, – скомандовал Чайковский. – Организуй ка лучше пару понятых… Есть в обезьяннике кто потрезвей? Чтоб хоть расписаться толком смогли…

– Для вас найдем, – ответил дежурный.