Ну а что решим с Николаем Ивановичем? В одной партии когда то состояли. Коммунисты ленинцы. Марксисты. Интернационалисты.

А с Колей Ваней мы заключим союз, – подвел итог Семенов. – Если врага трудно победить, стоит сделать его союзником.

Вечером полковник позвонил в Санкт Петербург. Начался второй этап битвы за несколько уменьшившийся, но все еще достаточно высокий долларовый холм.

Старший оперуполномоченный двенадцатого отдела УР капитан Виктор Чайковский сидел над бумагами. Рутинная бумажная работа – бич оперативников. Бюрократический молох требовал постоянной обильной жратвы в виде справок, отчетов, рапортов, докладных и т.п. Любой опер, ежели вы посидите вместе за литром водки с хорошей закуской (можно и вообще без закуски), признается вам, что самое страшное в его работе – бумаги. Не риск, не психологический пресс от общения с разной сволотой – бумаги.

Виктор Федорович Чайковский отпахал в розыске уже пятнадцать лет. Опыт по отписке имел огромный, бумаги строчил легко и почти весело. Блестяще образованный мальчик из профессорской петербургской семьи сознательно писал длинными предложениями с многочисленными причастными и деепричастными оборотами. Добраться до смысла фразы зачастую было очень нелегко. Чайковский обильно уснащал текст многочисленными лексическими и грамматическими ошибками. Он развлекался, он представлял себе некий карикатурно кошмарный образ чудовища с названием Гувд. Этот страшный Гувд, покрытый чешуей генеральских погон, разевал пасть и проглатывал тонны бумаги. Он был всеяден: жрал и бумагу, и человеческие судьбы. Ненасытный Гувд обладал уникальным желудочно пищеварительным аппаратом: переваривал людей, а бумагу откладывал в архивную жировую прослойку. Человечки как таковые интересовали Гувда очень мало – его прямая кишка выталкивала из организма страшную зловонную массу из полузадохшихся, измочаленных, изжеванных тел. Изувеченных физически и морально, беззубых, туберкулезных, озлобленных… Гувд пожирал не только спецконтингент, но и самое себя. Страшная морда в сверкающей чешуе генеральских погон чавкала, отрыгивала смрадно и снова раскрывала пасть.

Капитан Чайковский был блестящим оперативником… практически невостребованным системой. Тот Виктор Чайковский, который пришел работать в милицию пятнадцать лет назад, мало походил на седого, желчного мужика, что строчил нелепый отчет пятнадцатого сентября девяносто четвертого года…

Опер поставил точку в конце абсолютно бессмысленного предложения из сорока четырех слов, хмыкнул и откинулся на спинку стула. Он извлек из старенькой «Москвы» лист бумаги и внимательно перечитал текст. Полный идиотизм, – подумал с удовлетворением.

Зазвонил телефон. Капитан снял трубку. Этот звонок окажет очень большое влияние на его жизнь, но сейчас старший оперуполномоченный ничего об этом не знает.

– Чайковский, – сказал он официальным голосом.

– Здравствуй, композитор, – ответил телефон весело, и Виктор узнал голос полковника Тихорецкого. Ничего хорошего этот звонок не предвещал: нечасто первый заместитель начальника ГУВД звонит рядовому оперу. Чайковский поморщился и нехотя ответил:

– Здравствуйте, товарищ полковник.

– Что ты так официально, Виктор Федыч? Будь проще…

– Слушаю вас, Павел Сергеич, со всем вниманием.

– Уже лучше, композитор… Ты чем вечером занят?

– Да я как бы…

– Вот и хорошо, – перебил Тихорецкий. – Значит, часикам к двадцати двум подгребай ко мне. Разговор есть с глазу на глаз.

Из телефонной трубки пошли гудки отбоя. «Скотина!» – шепнул Чайковский. – «Жди! Хер ты меня дождешься». Он положил трубку на аппарат, достал из ящика стола блок «Мальборо». Распечатал, шурша целлофановой оберткой… Закурил.