Штурмовики ворвались в открывшийся проем. Мы шагнули следом.

Лучи фонарей вспороли тьму как нож черную бархатную простыню. Они метнулись по голым каменным стенам, по земляному полу, и замерли, скрестившись на противоположной стене.

— Тело! — выдохнул кто-то.

— Человек! — раздались голоса.

Он висел на стене, растянутый, словно на дыбе. Его запястья и лодыжки были закованы в широкие железные обручи, вмонтированные прямо в каменную кладку. Голова безвольно свисала на грудь, длинные, спутанные, сальные волосы скрывали лицо. На нем были лишь лохмотья того, что когда-то было дорогой одеждой.

Я смотрел на него, и с каждой секундой по моей коже бежали не просто мурашки., а целый табун. Ощущение было такое, будто кожа попросту покрывается инеем. Этот холод исходил не от сырости подвала. Он исходил от фигуры на стене. Холод безысходности и долгого, мучительного страдания.

Но чем я сильнее вглядывался в фигуру, в бороду, которая топорщилась сильнее на подбородке, старый замызганный твидовый пиджак, тем сильнее мне становилось не по себе.

Двое бойцов и Соколов подошли к пленнику. Один из них осторожно откинул прядь грязных волос с его лица, в. Второй направил луч фонаря, освещая его.

— Какого хера… — выдохнул Соколов, сделав шаг назад.

Я подошел ближе. И то, что я увидел, заставило замереть даже меня, человека, который, казалось, видел уже все.

Лицо, заросшее густой, нечесаной бородой. Искаженные страданием, но все еще узнаваемые черты. Ссадина на переносице. И глаза… глаза, которые медленно, с нечеловеческим усилием приоткрылись и попытались сфокусироваться на свете. В них не было ничего, кроме пустоты и боли.

— Да это же… нет… этого не может быть!

Не может. Я был согласен с Соколовым. Но как объяснить то, что я видел перед собой, я не представлял.

Глава 7

Я стоял, словно парализованный. Мой мозг, привыкший к логике и неопровержимым фактам, отказывался обрабатывать то, что видели глаза. Ситуация была абсурдной до невозможности. Помните фразу из старого мультфильма: «Вашу маму и тут, и там показывают»? Здесь не было телевизора, но происходящее было еще более нереальным. Только что я разговаривал с человеком, которого звали Арсений Вяземский, а теперь он прикованный к стене…

— Вяземский? Это он? — голос Соколова был полон недоумения. Он тоже узнал его. В этом измызганном, изможденном подобии человеческой оболочки.

Тело на стене слабо шевельнулось. Голова с нечеловеческим усилием приподнялась, и из-под спутанной бороды донесся едва слышный, сиплый выдох:

— По… мо… гите…

После этого голова безвольно упала на грудь.

— Срочно скорую! — гаркнул Потапов, который до этого молча стоял позади.

— Снимайте его, — скомандовал я, отмирая. Адреналин ударил в кровь, вытесняя шок и возвращая привычное хладнокровие, которое я испытывал в патологоанатомической в своем мире. — Немедленно!

— Что? — Соколов удивленно поднял на меня брови, его лицо выражало полное непонимание. — Мы обязаны дождаться врачей. Протокол.

Я шагнул к нему, сокращая дистанцию.

— Я тоже врач, господин Соколов, — мой голос прозвучал уверенно, но при этом так, чтобы объяснить, что возражения здесь не принимаются. — Не смотрите, что я коронер. У меня высшее медицинское образование и многолетняя практика. И поверьте, то, что я режу трупы, дает мне куда большее понимание анатомии и физиологии, чем у любого другого врача в этом городе.